В конце прошлого года в новосибирском Академгородке прошел литературный фестиваль «Новая книга». В числе его главных участников были известные писатели Михаил Бару из Москвы и Евгений Абдуллаев из Ташкента. Наш корреспондент решил выяснить, насколько по-разному отвечают писатели на одинаковые вопросы.
— Искусство уменьшает количество чего? Энтропии? Нетолерантности?
М.Б. — Вопрос неправильно поставлен. Искусство не увеличивает и не уменьшает. Может поменять угол зрения. Может не поменять. Короче говоря, на все вопросы о том, что искусство может, что не может, что должно или не должно, оно отвечает: «Я вам ничего не должно. Пошли вы все…»
Е.А. — Смотря какое искусство. Не стал бы утверждать, что «Черный квадрат» Малевича или писсуар Дюшана уменьшают количество энтропии. А, скажем, поэзия Киплинга — нетолерантности… Вообще, не думаю, что задача искусства — что-то уменьшать или увеличивать. Главное, простите за банальность, это эстетическая радость. Порой горькая, через катарсис, но всегда — радость. И это, пожалуй, то, что (вместе с религиозностью) отличает человека от животного. Своя этика у животных есть, свое «можно» и «нельзя». А вот своей эстетики — нет. У них все функционально.
— В чем значение ИИ в литпроцессе и худлите? Как оно будет меняться со временем?
Е.А. — В литпроцессе и худлите — как раз в увеличении этой самой энтропии. В предельном упрощении такого сложного и глубокого процесса, как написание художественного текста. Об этом, кстати, моя заметка в октябрьском номере «Дружбы народов».
М.Б. — Ни в чем. Если говорить о «худлите» (отвратительное слово вроде «молочки» и «нефтянки» — даже пальцы скрючивает при его написании; «литпроцесс» немногим лучше), как о ширпотребе, то ИИ тут полностью заменит писателя. Произойдет это быстрее, чем представляется энтузиастам ИИ. Если говорить о литературе без кавычек, то ни в чем. И со временем никак это не изменится. ИИ ведь не представляет собой настоящий искусственный интеллект (так о нем думает обыватель). Это просто программа. Более сложная чем обычные поисковики, но по сравнению с человеческим мозгом примитивная донельзя. Аббревиатуру ИИ нужно всегда помещать в кавычки. Правда, в кавычках ИИ труднее продать.
— Почему писатели и читатели трудно сближаются? Мало фестивалей и ярмарок — или новых прекрасных книг?
М.Б. — Это не так. Хорошо написанная книга легко сближается с читателем. Писателю вообще необязательно сближаться с читателем. Зачем? Чтобы подергать его за бороду (в моем случае)? Выпить с ним на брудершафт? Быть на дружеской ноге? При сближении может выясниться, что писатель человек малоприятный. К примеру, мужской шовинист, или наоборот оголтелая феминистка, или любит подчеркивать понравившиеся ему предложения в книге авторучкой, или даже храпит во сне. Зачем вам новые прекрасные книги, когда и старые, положа руку на сердце, не прочитаны? Фестивали скоро умрут или будут проходить онлайн. Офлайн останутся только старые добрые посиделки за чаем с коньяком. Пригласят читатели писателя выпить и закусить чем бог послал, выпьют, закусят, споют, если достаточно выпьют, обнимутся на прощанье, скажут друг другу, что уважают друг друга, выпьют еще на посошок и разойдутся довольные собой — писатель пописывать, а читатель почитывать. Вот такие фестивали, или, как греки их называли симпозиумы, что означает выпивку в компании, нужны, конечно, а вопросы про творческие планы или какое место вы чешете, когда не можете найти рифму, можно потом задать на трезвую голову и лучше письменно.
Е.А. — Всего, на мой взгляд, достаточно. Мало читателей. Тех самых хороших и внимательных, о которых упомянул в ответе на первый вопрос. И с каждым новым поколением таких читателей, увы, все меньше. Большинство нынешних подростков и молодых людей вообще не испытывают потребность в чтении художественной литературы. Даже лучшие из них. Но стараюсь не думать об этом, когда пишу. В конце концов, все может снова поменяться. Пусть «книжные» семидесятые-восьмидесятые не вернуться, но надежда, что за обвальным падением чтения книг наступит небольшой подъем, все же остается.
— Писатель творит миры, то есть убегает от реальности. А что в ней не так?
Е.А. — Творение миров, на мой взгляд, — это не убегание от реальности, а, напротив, глубокое погружение в нее. Все эти миры, созданные писателями (я говорю, конечно, о серьезных, ярких писателях), они находятся внутри реальности. Просто не на поверхности.
М.Б. — В моем случае это не так. Мне просто нравится конструировать, играть словами, придумывать ситуации. Это в половине случаев, а в другой половине я ее исследую и это ничуть не менее увлекательный процесс. Я не убегаю от реальности. Тем более, что от нее не убежишь.
— Удается знакомиться с современным российским кино? Как впечатления?
М.Б. — Нет, не удается. Нет времени. Я и зарубежное кино почти перестал смотреть. Иногда, когда смотрю урывками то, что показывают по телевизору, то понимаю, что еще и желания нет. Куда интереснее смотреть и слушать лекции антрополога Дробышевского, историка Жукова, биолога Гельфанда, астронома Сурдина и физика Семихатова. Да и в гуманитарных областях можно найти прекрасных лекторов.
Е.А. — Скажу честно, очень мало. Просто не хватает времени. Едва хватает его на книги.
— Есть ли в России города без мифологии?
М.Б. — Город, как и человек, без мифологии не живет. Мифология есть необходимое условие его существования.
Е.А. — Если говорить именно о литературной мифологии, то их множество. Да, есть очень хорошо разработанная, очень плотная мифология Питера, как такого призрачного города. Начиная от Гоголя и до недавних книг, вроде «Питерских монстров» Веры Сороки. Есть литературная мифология Москвы. Как такого полупатриархального исчезающего рая, сметаемого чем-то холодным, безликим и неуютным. Она возникает чуть позднее, где-то с Гиляровского, но тоже очень богата. А за пределами двух столиц? Усилиями Иванова, Сальникова, Матвеевой и еще нескольких интересных авторов возникает литературная мифология Екатеринбурга. В отношении других городов — не знаю… Литературная мифология города — это ведь не просто набор текстов; это прежде всего образ города (или какого-то места в нем), как его увидел какой-либо автор достаточно известный за пределами этого самого города. Может, даже вообще не его житель. Скажем, литературная мифология Ташкента, как города-убежища (хотя и не очень надежного, зыбкого) начинается с романа «Ташкент — город хлебный», который в Ташкенте и не жил.
— Пишешь и видишь внутреннее кино. А конец фильма всегда известен?
Е.А. — Если пишешь рассказ, то почти всегда. Рассказ — это бег на короткую дистанцию, нужно видеть, куда бежишь. Но роман — это всегда немного бег в непонятно куда. Финал рождается уже в процессе написания.
М.Б. — По-разному. Иногда известен, иногда думаешь, что известен, а оказывается… Все зависит от того, что и как ты пишешь. В рассказе, в повести или в романе конец, наверное, должен быть известен. Иначе роман не построить, а в миниатюре или в стихотворении… Куда угодно может завести одна фраза или даже одна метафора.
— Довелось ли прочесть книги финалистов «Ясной поляны» — 2025? Ваши читательские предпочтения в этом списке?
Е.А. — Обычно сознательно не читаю книги «соседей» по премиальным спискам. Это такое очень специфическое получается чтение. Читаешь и мысленно сравниваешь со своей книгой, просчитываешь какие-то шансы… Зачем? Три книги, впрочем, прочел — но до объявления всех списков. «Ветер Трои» Андрея Дмитриева, «Фаюм» Евгения Кремчукова и «Белград» Нади Алексеевой. Но что-то выделять — особенно когда не прочитаны остальные книги, не могу. Пройдет какое-то время после премии, все уляжется, возьму спокойно и прочту.
М.Б. — Нашли кого спросить. Я же не читатель, а писатель, а, кроме того, еще и химик. Работающий пенсионер, если уж совсем честно. Нет времени. Мне нужно не только книги писать, но и лекарства производить. Потом всех финалистов прочту скопом, когда наконец выйду на пенсию. Сяду в кресло, возьму какой-нибудь современный роман, получивший все премии, жена принесет чаю, укроет ноги пледом, и я над этим романом подремлю полчаса или час. Больше нельзя, а то потом ночью не заснуть, да и ужинать позовут. Кроме того, мне лично довольно трудно читать современных авторов. Я читаю как повар, который пробует блюдо, приготовленное другим поваром — вот здесь недосолено, вот здесь передержали в духовке, а вот здесь переложили сахару. Впрочем, бывают приятные исключения. Как не быть, но… лета клонят к мемуарам.
— Куда пропало выражение «интеллигентный человек»?
М.Б. — Этот вопрос предполагает старческое брюзжание в ответе. Вот раньше были интеллигентные люди, вода была мокрее, трава зеленее... Не дождетесь.
Е.А. — Наверное, туда же, куда пропали «яркая личность», «гениальный поэт», «властитель дум»… Все, что может указывать на какое-то интеллектуальное превосходство, стало ненужным. Подозрительным. Немного даже смешным.
— Что такое писательское счастье? Ежедневное вдохновение? Большие тиражи? Премии?
М.Б. — Ни то, ни другое, ни третье. Писательское счастье (здесь я могу отвечать только за себя) в удовольствии, которое ты получаешь от конструирования фразы, миниатюры, трехстишия. Удовольствие от того, что ты ломаешь голову, находишь какие-нибудь необычные метафоры или факты, когда занимаешься краеведением. Писательское счастье в письмах читателей, когда ты понимаешь, что не зря ломал голову над текстом, что кого-то этот текст отвлек от мрачных дум, кто-то захотел поехать в тот город, который ты описал, а кто-то взял и своим ученикам предложил ивой текст в качестве диктанта.
Е.А. — Несколько понимающих читателей. Не филологов, не критиков (хотя это тоже важно), а обычных читателей, которым твои книги чем-то помогли.
— Ваши любимые писатели и ваши учителя в литературе — это одни и те же люди?
М.Б. — Да. Чехов, Набоков, Гоголь, Басе. Иногда это не весь писатель, а какое-то одно произведение — рассказ или стихотворение. Оно может многому научить. Поэтому у меня есть множество любимых отдельных вещей у разных авторов.
Е.А. — Моими учителями в литературе были больше литературные критики, чем писатели. Причем еще со школы. Когда мы проходили «Грозу» Островского, нужно было прочесть, что писали о ней Писарев и Добролюбов. И читать их, помню, мне было даже интересней, чем саму «Грозу».
— Скоро Новый год. Как любите отмечать праздник?
Е.А. — В детстве, как и все, очень его любил. Потом, годам к тридцати, разлюбил. До аллергии. Потом, лет двенадцать назад, снова полюбил — когда начал новогоднюю ночь проводить в храме, на службе.
М.Б. — Никак не люблю. Это для меня не праздник, как и все праздники, учрежденные кем-то сверху. Это выходные дни, когда можно побыть дома с семьей, отдохнуть, посидеть за письменным столом, поговорить никуда не торопясь, погулять, куда-то поехать, почитать… Выходные дни я люблю. В выходные можно хорошо поработать над тем, над чем не удается поработать на работе. Настоящий праздник — это тот, который ты сделал сам, своей головой и руками — написал рассказ, научную статью, сконструировал прибор, провел интересную серию экспериментов, построил дом, устроил детям и жене праздник. Принес ей цветы, французское шампанское, икру и пирожных или наконец повесил полку, которую три месяца обещал повесить. Вот она сидит, пьет шампанское, намазывает икру на хлеб с маслом, смотрит как ты завариваешь чай и на блюдечке с голубой каемочкой подаешь ей какое-нибудь удивительное пирожное, украшенное огромной клубникой и усыпанное тонкой миндальной стружкой, как наливаешь чай в чашку тонкого фарфора, которую принес только что из самого дорогого фарфорового магазина и мучительно думает — где же он так, подлец, проштрафился, что принес икру, шампанское Veuve Clicquot и чашку, которая наверное стоит целое состояние… (И это она еще не знает о красной бархатной коробочке с колечком, которое ты достанешь после чая). А ты не проштрафился нигде! Ты просто устроил праздник любимой женщине и себе. Не глядя в календарь, не дожидаясь дня ее рождения или восьмого марта. (Это к вопросу о том, известен ли конец внутреннего кино. В данном случае я и понятия не имел о таком конце).
Юрий ТАТАРЕНКО, специально для «Новой Сибири»
СПРАВКА
Михаил Бару — автор нескольких поэтических сборников. Составитель антологии современных русских хайку. Публиковался в журналах «Арион», «Волга», «Знамя», «Новая Юность».
Евгений Абдуллаев прозу и стихи публикует под псевдонимом Сухбат Афлатуни. В 1993 году окончил философский факультет Ташкентского государственного университета. Автор трех поэтических сборников, десяти книг прозы. Как литературный критик отмечен премиями «Anthologia» (2010), журнала «Вопросы литературы» (2009, 2020) и дипломом журнала «Дружба народов» (2020). С 2023 году входит в Совет экспертов премии «Большая книга.
Ранее в «Новой Сибири»:
Арсен Мирзаев: Соснора воспринимался существом из другого мира
