27 февраля в московском кинотеатре «Иллюзион» пройдет премьера видеоверсии спектакля «Бесы», созданного командой «Красного факела». Выход сценической версии романа Достоевского на большой экран — совместная работа новосибирского театра и федерального проекта TheatreHD. Впереди прокат в кинотеатрах 70 городов России и, конечно, специальный показ с участием артистов в родном Новосибирске. О рождении спектакля, победе над текстом, высоких скоростях и возможностях покорить собственных бесов в интервью «Новой Сибири» рассказывает исполнитель роли Ставрогина Александр Поляков.
— Накануне премьеры «Бесов» режиссер спектакля Андрей Прикотенко размышлял о том, почему роман Достоевского сложен для сценической композиции. Успех спектакля у зрителей и профессионального сообщества доказал, что команде удалось подобрать ключи ко вселенной писателя. На ваш взгляд, чем удалось «победить» роман?
— «Бесы» Достоевского прежде всего литературное произведение, то есть в нем заложены какие-то такие материи, которые довольно трудно перевести в сжатое содержание, чего требует сцена. В нашем случае стоял вопрос, как уместить в три часа целостную историю этого романа, чтобы при этом никто в зале не уснул? Так и возникли темы, которые Андрей Михайлович предложил для реализации сценического замысла. Это касается современного театра и скорости восприятия зрителем информации. Невозможно смотреть спектакль, когда ты уже на сто раз понял, что собирается сказать персонаж, а сцена идет еще десять минут. Это же можно умереть от скуки. Поэтому был предложен такой способ существования, который позволял обойти этот момент, — скорость речи. Мы постарались доносить свою мысль на других скоростях. В спектакле нас окружает абсолютно пустое пространство, в котором ты находишься один. Максимум, что у тебя есть, — это второй партнер. Больше ничего. Как в этой пустоте успеть рассказать хитросплетенную историю с громадным объемом сложного текста? С помощью темпа.
— Похоже на то, как мы слушаем голосовые сообщения.
— Да, как люди сейчас слушают голосовые на скорости 1,5-2.
— Это не мешает восприятию?
— Зрители, с которыми мне удалось поговорить по этому поводу, рассказывали: бывает такое, что первые десять минут ты немножко не успеваешь, но дальше втягиваешься, и быстрая речь становится языком, на котором все говорят. Ты начинаешь следовать за персонажами с той же скоростью.
— Над «Бесами» режиссер работал в сотворчестве с актерами или предлагал уже готовое решение?
— Это было абсолютное сотворчество. Во время работы над спектаклем Андрей Михайлович каждому артисту уделяет внимание, отталкивается от его природы и отбирает для роли самые выгодные и яркие краски. Понятно, что он является лидером и лакмусовой бумажкой этой постановки. С ним как с режиссером вообще в этом смысле очень круто работать. Наблюдая из зала за совместно придуманной сценой, он вносит в нее правки не только со стороны режиссера, выстраивающего цельную историю, но и исходя из того, что предлагает каждый актер. Видя, что у актера получается какой-то микрокусочек, он берет и создает из этого фрагмента ключ для всей роли. Андрей Михайлович никогда не говорит: «Ты играй вот так». Мы все время о чем-то сговариваемся, пробуем — в этом как раз и заключается сотворчество. Вот Виктор Жлудов, первый исполнитель роли Шатова в нашем спектакле, настоял на том, чтобы очень важные смысловые куски, которые были у Достоевского, но отсутствовали в первоначальной сценической редакции, были возвращены. Мы так и сделали, и тогда сцена со Ставрогиным-Шатовым обрела более глубокий смысл. То же можно сказать о скорости речи Ставрогина. Была поставлена такая режиссерская задача — говорить быстро.
— Почему Ставрогин должен частить?
— В этой манере общения заключается «ключ» ко всему образу. Его речь столь стремительна от того, что мысль героя летит еще быстрее. Это тоже родилось где-то на площадке. Андрей Михайлович вдруг остановил репетицию и сказал: «Попробуй говорить быстро. Когда ты говоришь быстро, появляется нужный нам образ». Мы попробовали, и в результате высокая скорость говорения легла на всю роль.
— Более ста пятидесяти лет читатели, ученые спорят и доказывают, что Достоевский хотел сказать своими «Бесами». А о чем это произведение для вас?
— Все дело в Достоевском. Какой вопрос ни задашь, все у него получается многослойным и многогранным. Мне не хочется говорить про веру в религиозном смысле, хотя это одна из главенствующих тем «Бесов». Меня больше интересует вопрос разрушения, уродования человеческой души и естества. Убийство — это преступление против природы. Когда один человек убивает другого человека, здоровая психика не выдерживает. Это неестественно для человеческого сознания. Когда человек в здравом уме становится на путь убийства, с ним начинают происходить жуткие вещи. Вспомните Волан-де-Морта, который, убивая, создавал крестражи. С каждым преступлением его душа обретала такие формы, что в какой-то момент он потерял способность существовать в этом мире как живой организм. Вот и со Ставрогиным, когда он доходит до предела, начинают происходить колоссальные внутренние трансформации, которые не позволяют ему дальше оставаться человеком, мириться с самим собой, находить гармонию с миром. Видимо, Ставрогин как исследователь пограничных состояний зашел в тупик, из которого нашелся только один выход.
— Что движет Ставрогиным? Скука, злоба, любопытство, тени прошлого, страх будущего?
— Этому посвящена не одна литературоведческая работа. Говорят, что Достоевский писал своего персонажа с реального человека, и этот прототип, как его разбирают современные психологи, очевидно, был душевнобольным, психопатом. Просто учение о психопатических личностях получило развитие позднее, никто тогда эти термины не использовал. Но играть в медицину не наше дело. Для меня в этом образе сложилось несколько вещей. Ставрогин человек одаренный, талантливый, неглупый, но с ним случилась странная вещь: он в это поверил. Поверил в свою особенность, в свое превосходство. Поверил настолько, что ему потребовались доказательства существования Бога, кары, покаяния, Высшего суда и так далее. В подтверждение своих идей он решил выкрутить историю на максимум: развенчать «миф» или найти Бога. Если он убил, то его должна настигнуть божья кара. Он убил, а этого не произошло. Значит, решает он, Бога нет, и идет дальше, совершая все более страшные преступления. В какой-то момент его психика просто перестает справляться с тотальным злом.
— Что стало точкой невозврата?
— Я думаю, история с Матрешей. Ставрогин сам об этом пишет в покаянии Тихону. Он признается, что она потом везде была с ним. Он за границу уехал, много времени с этим прожил, но не смог от своего греха отделаться. Это единственное преступление, которое его действительно поразило. В попытке избавиться от мук он и пришел к покаянию, которого не получил. И все, что мы видим в спектакле, — это его путь к раскаянию, построенный по законам театра и драматургии. Ставрогин пытается найти разные способы решения своей «проблемы». Сначала собирается признаться в том, что он женат, и провести всю свою оставшуюся жизнь с сумасшедшей женой где-то в Швейцарии вдали от людей, как бы вымаливая себе прощение за содеянные зверства. Но его внутренний бес не дает это сделать. Тогда он выбирает другой путь — с Лизой. Когда и эта история обрубается, он понимает, что с каждым шагом все становится хуже и хуже, и идет к Тихону. Но и там не получает прощения. Так наступает точка невозврата.
— Получается, его путь был предопределен?
— Да, я думаю, он не смог победить своих бесов. Самоубийство тоже смертный грех. Совершая суицид, ты как будто заявляешь Богу: «Подаренная тобою жизнь мне не нужна», — и отказываешься от нее самовольно. И тут возникает вопрос: это очередная провокация или все-таки это признание поражения? Об этом можно долго рассуждать, но итог плачевный.
— А вы для себя на этот вопрос отвечали?
— В спектакле у меня есть такие зоны «бездействия», когда я ничего не произношу и никуда не передвигаюсь. Статичные молчаливые мизансцены. Но при этом нельзя же просто сидеть и считать ворон. В этот момент у меня строятся в голове некие внутренние монологи. Роятся мысли по поводу происходящего на сцене. И ближе всего мне стала такая история: при всем скотстве Ставрогина я все-таки пытаюсь этого персонажа оправдать, стараюсь, будучи в его шкуре, найти в нем светлые стороны. Думаю, когда Ставрогин узнает от Верховенского о том, что погибла Лиза, Шатов, Кириллов, Верховенский-старший, жена Шатова с новорожденным ребенком, Лебядкины и другие люди, он принимает решение уйти из жизни. Как будто в нем просыпается что-то человеческое. Если так возможно рассуждать, то лучше бы, наверное, этот человек вообще не родился. Тогда бы, наверное, в этом мире было больше добра и меньше зла. Увидев целиком картину своих деяний, Ставрогин понимает, что единственное, чего он заслуживает, — это смерть. И пытается восстановить баланс в мире, награждая себя самым тяжким смертным грехом. Добровольное принятие кары — это его способ признания своей вины.
— Вам что интереснее играть, зло или добро?
— Мне всегда казалось, что интереснее играть отрицательных персонажей. Во-первых, это по-актерски выгоднее. Во-вторых, в какой-то мере проще, потому что так устроена драматургия: отрицательный персонаж становится плохим по какой-то вполне конкретной причине. За этот крючок легко зацепиться.
— На сцене «Красного факела» у вас самые разные герои — одержимый Ставрогин в «Бесах», скользкий Манилов в «Мертвых душах», неунывающий Чарльз Сэрфес в «Школе Злословия», потерявший вкус жизни Астров в «Дяде Ване». Вы готовы примерить любую «маску»?
— Мои внешние данные не соответствуют моим внутренним актерским качествам, и иногда этот контраст может быть выгоден, а иногда губителен. Но я умудрился продержаться в трупе театра одиннадцать сезонов. Работаю двенадцатый год. Меня окружают колоссально талантливые, опытные артисты, и я стараюсь многому у них научиться. Возможно, теперь у меня начинает получаться играть в соответствии с внешними данными. Но и иная грань, рожденная несоответствием, во мне остается и позволяет надеяться на то, что я могу быть разноплановым артистом.
— И даже бойцовской собакой в «Чиполлино».
— Это вообще одна из моих звездных ролей.
— Ощущаете ли вы себя сейчас в «прайм-эре»?
— Артист растет в профессиональном смысле вширь только на больших работах, а я долгое время пребывал в театре на третьих ролях. И большая часть репертуара, в котором я занят (а это половина репертуара театра в принципе), — вводы, которые мне перепали, то есть роли, на которые меня режиссер спектакля не выбирал. За предшествующие «Бесам» десять лет работы я превратился в мастера ввода. Влететь в чужой рисунок роли стало для меня нормой. А создавать свой рисунок с нуля — это совсем другой процесс. И я невероятно благодарен Андрею Михайловичу за то, что попал в его обойму. Именно это, я считаю, обеспечивает мой нынешний актерский рост, который, собственно говоря, начался с роли Ставрогина в спектакле «Бесы». Андрей Михайлович — режиссер-педагог. Он работает с артистами очень много и на тончайшем уровне. Не просто лепит из тебя, как мастер из глины, а находится с тобой в постоянном диалоге. Он очень многое берет от артиста. Говорит: «Я вам предлагаю сделать вот такую оценку или вот это действие не потому, что мне это просто так пришло в голову, а потому, что я увидел, как у тебя это получается». Андрей Михайлович обращает твое внимание на конкретный кусочек, а потом раздувает его до нужного размера, чтобы найденное зерно стало ярким и выгодным для тебя. Очень круто, когда режиссер со стороны может наглядно показать тебе твои же сильные стороны или наоборот сказать о невыгодных твоих проявлениях, потому что сам-то ты со стороны себя никогда не видишь.
— Вам ближе трагедия или комедия?
— Как сказал один человек, не помню, честно говоря, кто: «Самые смешные люди — это те, у кого есть или была большая трагедия в жизни. У них рождается самый яркий, искрометный юмор». Как одно от другого отделить? Сказать, что мне нравится пострадать на сцене, — нет. Я не люблю этого. Сказать, что я не хочу играть серьезные драматические роли, тоже нельзя. Сказать, что я хохотунчик и беззаботный весельчак, — тоже немножко не про меня. Я скорее склоняюсь к идее бессмысленности существования человека. Сегодня ты есть, завтра ты превращаешься в какой-то биологический материал на поверхности планеты, а в масштабах космоса это вообще не имеет никакого значения. Это рождает мысль, что жизнь вообще бессмысленна. Когда же в ней находится какой-то смысл, жизнь начинает приобретать грустный оттенок, ведь она так коротка, даже это маленькое счастье вскоре будет потеряно. А, может, ты не получил от жизни всего-всего наслаждения, и от этого тоже становится печально. Но в целом я за позитив.
— Как вы относитесь к видеоверсиям спектаклей, которые можно теперь смотреть не только на персональном устройстве, но и на большом экране?
— Начнем с того, что я нигде, кроме как на ноутбуке, ни разу не смотрел спектакль в записи. Зато на компьютере некоторые наши постановки засмотрел до дыр. Это связано с творческой необходимостью. К примеру, когда я вводился на роль Манилова в спектакле «Мертвые души», я смотрел три разных видеозаписи, чтобы выверить все до последнего момента и запомнить все ходы. По поводу выхода спектакля «Бесы» на большом экране у меня есть одно переживание. Эта запись — премьерная. Ей уже скоро два года. И за это время было сыграно энное количество спектаклей, за которые с нами произошли некие актерские улучшения. Случились открытия в осознании каких-то моментов, кусочков, идей, появились дополнения. Спектакль ездит на гастроли и там тоже меняется. Честно говоря, есть опасения, что мне просто будет стыдно за свою актерскую работу, такую полусырую, заснятую на видео, смонтированную, зафиксированную в том исходном состоянии. Возможно, мне захочется вскочить и закричать: «Нет, сейчас там все по-другому!» Но я абсолютно уверен, что мне любопытно увидеть, как наш спектакль смотрится на большом экране. Хотя, честно говоря, абсолютно не хотелось бы смотреть свои сцены. Мне кажется, это для меня будет ужасно — мука страшная. Мне будет стыдно, неловко и неприятно. Увижу, как это выглядит со стороны, и буду страшно поражен, потому что в моей голове все выглядит не так.
— Возможно, после этого просмотра зрители, пришедшие в театр, увидят чуть другого Ставрогина?
— Возможно. Летом мы ездили на гастроли в Санкт-Петербург, и Андрей Михайлович решил кое-что поменять в одной сцене. Мне нужно было посмотреть запись, чтобы понять, о чем идет речь. Я домотал до сцены с Федькой Каторжным, посмотрел и понял, что это абсолютно не соответствует тому, что мне представлялось. Я думал, что мой герой там энергичный, наполненный, а он на сцене совсем другой. С тех пор я стараюсь заставить свое туловище перемещаться по пространству как-то эффектнее. Не знаю, получается ли, но эта мысль меня теперь не оставляет. Дальше я, кстати, не стал смотреть, побоялся, что слишком многое придется переделывать. С другой стороны, это может быть полезно, и я обожаю смотреть на своих партнеров, так что их сцены посмотрю на большом экране с удовольствием. Я и из зала как зритель часто смотрю спектакли своих коллег. Фильм живет только в том виде, в каком его сняли, а театр прекрасен тем, что в нем ничего не повторяется дважды. И каждый вечер спектакль играется по-разному. Так что, если будет возможность прийти к нам после просмотра видеоверсии «Бесов», в Новосибирске или в другом городе — обязательно приходите.
Юлия ЩЕТКОВА, «Новая Сибирь»
Фото Василия ВАГИНА
