Владимир Алейников: В моей прозе вдосталь поэзии

0
836

В меру легендарный русский поэт, прозаик и переводчик не хочет давать советов молодым литераторам, но легко говорит о мифическом писательском счастье и о «театральной» поэзии. 

ИЗВЕСТНОМУ литератору исполнилось 75. Это русский поэт, прозаик, переводчик, художник, основатель и лидер легендарного литературного содружества СМОГ. С 1965 года его стихи публиковались не в Советском Союзе, а на Западе. В ту эпоху Алейников был известен как переводчик поэзии народов СССР. Публикации стихов и прозы на Родине начались в период перестройки. Он автор многих книг стихов и прозы — воспоминаний об ушедшей эпохе и своих современниках. Стихи переведены на различные языки. Лауреат премии Андрея Белого и международных, член ПЕН-клуба.

— Вы давно в основном живете в знаменитом крымском уголке — Коктебеле, где толпы отдыхающих. Живете, по сути, отшельником. Нет ли тут парадокса? В свое время Ленин говорил, что нельзя жить в обществе и быть свободным от него. Заметили самоизоляцию-2020, слышали вообще о ней? Где проще выживать поэту — в мегаполисе или келье?

— В Коктебель я впервые приехал в мае 1964 года — и сразу же понял, что когда-нибудь буду здесь жить. Потом, в течение двадцати семи лет, часто приезжал сюда. Хорошо знал Марию Степановну Волошину, Марию Николаевну Изергину, старых коктебельцев волошинского круга, различных ярких людей — и творческих, и представителей свободолюбивой интеллигенции. Эти дружбы и знакомства оказались долгими и прочными. Постоянно живу здесь с 1991 года — тридцать лет. В Москву приезжаю лишь изредка. Толпы отдыхающих остаются где-то в стороне и вовсе не мешают мне, я их просто не замечаю.  Я не курортничаю, а работаю. Затворничество — давно привычное для меня поведение и состояние. И надежная защита от всевозможных нынешних безобразий. Это не значит, что я изолирован от мира и словно обитаю в какой-то келье. У меня есть семья. Иногда меня навещают друзья и знакомые. Несмотря на мое богемное прошлое, человек я домашний. И привык именно так, в отдалении от суеты, жить и работать. Стадность не для меня. Общество может меня сознательно замалчивать. А если когда-нибудь спохватится — вспомнит обо мне. Моя личная свобода повсюду со мной. И самим собою остаюсь я в любых обстоятельствах, всегда. Сейчас из-за коронавирусных запретов и ограничений, как и прочие жители нашего поселка, нахожусь я на самоизоляции. Выживать поэту везде непросто. Но выживать надо. Если сохранен дар. Если к тому же есть драгоценная возможность — жить независимо и постоянно работать.

— Вы прожили ровно три четверти века. Есть ли у вас любимый вальс, чей размер — тоже три четверти?

— Три четверти века — это много или мало? Надо постараться еще пожить, чтобы многое высветлилось и прояснилось. Чуковский совершенно правильно говорил, что писателю в России надо жить долго. С возрастом, пусть и с некоторым запозданием, в новом столетии приходят и внимание современников, и понимание. Впрочем, этого было у меня вдосталь и в молодые годы, в среде нашего андеграунда. Тогда меня в Отечестве не издавали. А известность и даже слава — были. Само время было другим. Люди были отзывчивее, доброжелательнее, чем сейчас. Поэтов своих, особенно неофициальных, любили и ценили. И страдальцев — а было у меня в прежнюю эпоху столько сложностей, неприятностей, гонений, что перечислять это не хочется, — на Руси всегда любили и помогали им. Трудной была эпоха, но и хорошего было тогда немало. Есть что вспомнить.

А любимых вальсов у меня несколько. Называть их не стану. Перечень их нежданно может и возрасти.

— С высоты своих 75 лет какой совет дали бы нынешним молодым литераторам? Писать «меньше, да лучше», если вновь вспомнить вождя мирового пролетариата?

— Никаких советов молодым литераторам давать не буду. И тем более — учить их жить. Гумилев однажды сказал Ахматовой: «Аня, если я когда-нибудь кого-нибудь буду учить жить, ты меня сразу же отрави». Он правильно все понимал. Всевозможные псевдоучителя жизни есть и теперь, к сожалению, да только проку от них нет никакого. И советчиков развелось многовато. Какие-то мастер-классы устраивают. Зачем? Кто их проводит? Они что, звезды литературы? Это не так. Разве можно кого-то научить писать? Сплошной литературный институт, да и только. На поверку — чушь и бессмыслица. Писать меньше, да лучше, или больше — это уж как у кого получится, насколько дыхания хватит и способностей. Дело не в количестве, а в том, литература это или заурядная писанина.

— Ваш самый счастливый год?

— 1962-й. Тогда, в 16 лет, стал я писать стихи, которые были именно моими, сразу же узнаваемыми, полнокровными, наполненными щедрым светом и новизной изъяснения. Их было много. И они доселе не изданы. Но они — живут. И когда-нибудь, надеюсь, будут изданы. Как и прочие мои неизданные вещи разных лет — стихи и проза. Вспомним Бунина: «Молчат гробницы, мумии и кости — лишь слову жизнь дана: из древней тьмы, на мировом погосте, звучат лишь Письмена. И нет у нас иного достоянья! Умейте же беречь хоть в меру сил, в дни злобы и страданья, наш дар бессмертный — речь».

— Если бы встретили сейчас себя молодого, что сказали бы, от чего отговорили бы?

— Ничего не сказал бы — и ни от чего не стал бы отговаривать. Что было, то было. Значит, суждено было сквозь все испытания пройти.

— Осенью прошлого года навещал вас. Помнится, вы посетовали, что не оцифрован ваш большой личный архив. Какие-то подвижки планируются в этом году?

— Я вовсе не сетовал на то, что не оцифрован мой архив. Говорил я о том, что надо приводить в порядок множество моих неизданных текстов разных лет, стихов и прозы, поступательно перепечатать их, внести в компьютер. На это нужно время. А сделать это могу только я сам. В годы прежних моих бездомных скитаний, в семидесятых, утраты моих текстов были велики и частично невосполнимы. Но внушительный свод этих писаний все-таки сохранился. Некоторые важные для меня вещи уцелели. Нередко чудом. Иногда — знакомые, которые сберегли мои бумаги, уже через десятилетия возвращали их мне. Изрядную часть давних стихотворений и поэм восстановил я по памяти здесь, в Коктебеле, когда у меня открылась вторая память, как я ее называю. Так вот, поступательно, собирался весь массив моих текстов, которым пора заняться. В общей сложности это несколько больших томов. Сожалеть и вздыхать об утраченном не хочу. И не такое в прежнюю эпоху бывало. Хорошо, что выжил. Жертвы, замечу, полезны. Но не в таком количестве, как у меня. Да что поделаешь! Слава Богу, есть живые свидетельства многолетней моей работы. Понемногу начал разбирать сохранившиеся рукописи. Надеюсь, когда-нибудь издадут хотя бы часть этого добра.

— Вы рады тому, что «ветер, веющий с полей, наполнит наши кубки над рекою». За что поднимете свой кубок?

— Река, о которой говорю я в этом стихотворении, — скифский Пантикапес, теперешний Ингулец. На его берегах, в Кривом Роге, на Украине — моей Великой Скифии — я вырос. За что мне поднимать мой кубок? За то, чтобы тот бред, который сейчас происходит на Украине, закончился. Мой родной дом в Кривом Роге, дом, где я столько всего написал, полностью разграбили нынешние фашиствующие мерзавцы. Исчезли сотни отцовских картин — а он ведь был замечательным художником. Исчезли многолетние, важнейшие мамины записи — а она была выдающимся педагогом. Пропал весь наш домашний архив — рукописи, письма, фотографии, книги. Вырубили наш сад. Растащили из дома абсолютно все. В довершение бесчисленных безобразий — какой-то местный наглый торгаш этак запросто отнял у меня дом, хотя есть на дом и на участок у меня все документы. И никто из земляков, годами усиленно афишировавших любовь и уважение ко мне и к моим писаниям, ничем не помог мне. Один из местных журналистов опубликовал в газете статью «Сохраним для потомков дом поэта», но его призыв не услышали. Так вот Родина руками негодяев отблагодарила моего отца и меня за то, что мы оба всю жизнь воспевали ее в нашем творчестве. Некуда мне теперь ехать. Да и опасно. Мне и в прежние, домайданные годы открыто угрожали расправами. Видимо, считают меня москальским писателем. Хотя, в отличие от местного разношерстного населения, происхожу я из древнего казацкого запорожского рода. Как и Гоголь, и Алексей Константинович Толстой, и Ахматова, и Нарбут, и Зощенко, и Катаев, и некоторые другие русские писатели. Больше нет былого рая. Все хорошее из прежних лет, связанное с моей Родиной, — осталось лишь в памяти. Даст Бог, я еще напишу об этом. Недавно один мой земляк прислал письмо с новостями. На Украине вовсю идет украинизация. С 16 января в сфере обслуживания следует говорить только на мове. С июля запретят издание книг на русском языке. Потом дойдет очередь до газет. Деградация населения от этого ускорится. И появится ли у людей свет на их пути — вопрос, пока что остающийся без ответа. Горько и тяжело осознавать, что продолжается на Украине сплошное разрушение всего разумного. Когда начнется созидание? Никто не знает. И все-таки надежда на это есть у меня.

— Что относите к системе табу в литературе — и искусстве в целом?

— Конечно, есть некоторые табу. Потому что в литературе и в искусстве необходимы порядочность, благородство, человечность. А вседозволенность — сомнительное, уродливое и вредное порождение нашего затянувшегося как бы времени, напрочь лишенное долговечности и ясного, целительного света.

— Когда стихи написаны, что происходит сразу после этого?

— Мало ли что происходит! Иногда сразу понимаешь, что написал серьезное, достойное стихотворение. Порой необходимо какое-то время, чтобы самому понять то, что написал интуитивно, в трансе, в порыве. Бывает, усталость чувствуешь. Но нередко и радость. Для меня всегда важен сам процесс написания вещи, движение речи. Написанное стихотворение я могу отложить в сторону и надолго забыть о нем. В нужное время оно само напоминает о себе. Мыслю я книгами, циклами. Когда я пишу книгу, то живу словно в особом измерении. Свои стихи и прозу я не разделяю. В моей прозе тоже вдосталь поэзии. На то она и проза поэта.

— Необходимые составляющие поэта — любовь к языку, чувство прекрасного, наблюдательность, отзывчивость. А что еще?

— Дар.

— Как вы думаете, возможна ли интеграция писательских сообществ — СПР, СРП, СПМ, МСПС, ПЕН-центра и других? Когда, на какой платформе? В конце прошлого года учреждена Ассоциация союзов писателей и издателей, ее возглавил молодой прозаик Сергей Шаргунов, главред журнала «Юность». Каковы ее перспективы, как вы полагаете?

— Наверное, трудно отдельные писательские организации, каждая из которых — словно некое воинское подразделение со своими правилами, интересами, пристрастиями и прочим, объединить в огромное войско. Такое под силу, пожалуй, только лидеру уровня Чингисхана. Посмотрим, что получится в итоге. В нашей стране все бывает. В том числе и чудеса.

— Насколько сильно ваше чувство азарта?

— В молодости это чувство было мне хорошо знакомо. В зрелые годы стал я более сдержанным человеком.

— Приведите пример своего спонтанного поступка!

— В шестидесятых, в Сухуми, вдруг, чтобы проверить себя на прочность, заплыл в море, в сильнейший шторм. Часа три не мог выплыть. Но чудом выбрался на берег.

— Вопрос на тему чудес. Представьте: приглашает вас президент России и спрашивает, чем помочь. Что ответите?

— Никто никогда никуда меня не пригласит и ничем не поможет. Всю жизнь я надеюсь только на самого себя.

— Писательское счастье — это ежедневное вдохновение или любовь миллионов?

— Откуда возьмется это ежедневное вдохновение? Да еще и любовь миллионов? Что это за мифическое писательское счастье? Жизнь писателя — это дар, огромный труд, мучения, сомнения, терзания, редкие радости. Это путь, который надо пройти с достоинством, выжить даже в самых сложных обстоятельствах, суметь сохранить дыхание родной речи, продлить ее возможности — и, преодолев бесчисленные испытания, все же победить.

— Прилепин считает, что Водолазкин достоин Нобеля. А вы так о ком сказали бы?

— Многие понимающие современники считают, что я давно заслужил эту премию. Кстати, осенью мои доброжелатели, среди которых были и серьезные издатели, снова говорили о том, что надо выдвинуть меня на Нобеля. Если хотят — пусть выдвигают. Еще в 1996 году были разговоры об этом, даже информация в печати появлялась. Но следует помнить, что эта премия — прежде всего политика. А я политикой никогда не занимался. И вряд ли нобелевский комитет прозреет и дорастет до понимания моей поэзии и прозы.

— Кому из режиссеров доверили бы экранировать вашу прозу?

— Феллини уже нет. А больше некому.

— Какие события рифмуются в вашей жизни?

— События в моей жизни и рифмовались, и выглядели белым стихом, и верлибром, и даже прозой.

— В известной строчке Заболоцкого «Душа обязана трудиться!» на какое слово ставите ударение?

— Ставлю ударение на всех трех словах.

— Что чувствуете, когда известные люди становятся героями криминальной хроники? За решетку угодили футболисты Кокорин и Мамаев, актер Ефремов…

— А что я могу чувствовать? Этим людям надо было вести себя по-человечески.

— Умножать красоту — единственная задача искусства?

— Почему так вот, с места в карьер, именно умножать? Вначале постарайтесь ее сохранить.

— Лучший способ распространения стихов — это?

— Написать достойные стихи. А читатели, рано ли, поздно ли найдутся. Тогда и начнется распространение.

— Стихи — автопортрет поэта или портрет эпохи?

— Стихи — это прежде всего настоящие стихи. В них — синтез, концентрация всевозможных деталей, примет, компонентов. Именно поэтому в них есть и автопортрет поэта, и портрет эпохи.

— Почему сейчас нет мощных поэтических группировок, какими были СМОГ или «Московское время»?

— Потому что каждому времени — свои песни. «Московское время» мне малоинтересно. Слишком уж оно практичное, пристроенное. А наш СМОГ — это и драматизм, и трагизм, и — в творчестве наиболее одаренных участников нашего содружества — новизна, продлевающая жизнь речи. Следует подчеркнуть, что СМОГ не какая-то там группировка с выпивоном, разговорами об искусстве и чтением стихов, а именно творческое содружество.

— Поэтические турниры — профанация поэзии или расширение читательской аудитории?

— Это разновидность шоу.

— Вопрос о неоднородности культурного зрительского сообщества. В театрах и филармониях аншлаги — в отличие от выставочных залов и мест, где проводятся литвечера. Как приобщить к поэзии театралов?

— Минувшей зимой у меня был творческий вечер в Москве, в Новом пространстве Театра Наций. Большой зал был битком набит людьми. Устроители радовались: аншлаг! И слушали меня замечательно. А после чтения ко мне стояла длинная очередь моих слушателей и читателей с моими книгами в руках, желающих, чтобы я подписал им книги. Той же минувшей зимой состоялся мой творческий вечер и в музее Зверева, великого художника, давнего моего друга. И снова зал был полон. В последние годы на людях читаю стихи я редко. И читать стало мне трудно. Понимаю, что хотя бы изредка читать стихи людям надо. Хорошо, что есть в наше время и слушатели, и читатели, и знатоки стихов. Поэтому оба вечера стали радостью для меня.

— Увы, в целом в списке авторитетов современного общества поэтам отводится «…надцатое» место. Как относитесь к этому?

— На какое бы место современное общество ни отодвигало бы поэтов, настоящая поэзия будет жить всегда.

Юрий ТАТАРЕНКО, специально для «Новой Сибири»

Whatsapp

Оставить ответ

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте, как обрабатываются ваши данные комментариев.