Алим Шахмаметьев: Дирижер дирижирует временем

0
2803

Дирижер Алим Шахмаметьев рассказывает о месте силы, мировых премьерах и своем желании донести мысль композитора не только музыкой, но и танцем

НЫНЕШНЯЯ неделя принесла городу немало любопытных встреч. Гостем проекта «Люди как книги с Антоном Веселовым» в Областной научной библиотеке стал Алим Шахмаметьев — один из самых обаятельных и популярных дирижеров Новосибирска. Он легок в общении и харизматичен на сцене. Энергичен в карьере и не испытывает страха перед белым цветом, что в сером городе особенно бросается в глаза. Неисчерпаемое чувство юмора, неисчисляемый багаж фактов, курьезов, причудливых экскурсов и баек. Редкое для представителя классической школы пристрастие к современной академической музыке и умение столь хитро выстраивать репертуар Камерного оркестра Новосибирской филармонии, которым он управляет, что предугадать траекторию очередного полета подведомственного ему коллектива почти невозможно.

— Для новосибирского слушателя вы не просто известный российский дирижер. Вы прежде всего — главный дирижер Филармонического камерного оркестра, который в прошлом году отметил свой юбилей.

— В прошлом сезоне мы отпраздновали 25-летие. Не все, что нам мечталось сделать, мы сделали, поэтому продолжаем отмечать юбилей в этом сезоне и кое-что оставим на следующий. Кроме того, мне отрадно фиксировать тот факт, что в апреле исполняется 11 лет с тех пор, как я работаю в Новосибирской филармонии. С одним из лучших камерных оркестров нашей страны, с оркестром, который заслужил высокое реноме и в Европе, и в тех странах мира, где мы лично не были, но стали известны благодаря медиа-ресурсам и интернету.

— Камерный оркестр — один из тех коллективов, который не боится мировых премьер и регулярно исполняет сочинения современных российских композиторов. Это ваша принципиальная позиция?

— Не хочу присвоить себе лавры Владимира Юровского, который номер один по части исполнения музыки современных композиторов у нас в стране, но я иду за ним недалеко в списке и очень этим горжусь. Наш оркестр дал дорогу в жизнь многим композиторам. Как утверждали мои учителя, ни один музыкальный организм не живет, если регулярно не исполняет музыку своего времени. Иначе это музей. Я всегда стараюсь играть мировые премьеры, потому что именно на таких концертах и все сидящие на сцене, и все сидящие в зале ощущают момент настоящего единения — момент рождения нового сочинения. Именно эти регулярные переживания и настраивают нашего слушателя на восприятие новой музыки. И это правильно: музыканты должны учиться играть новую музыку, а публика должна учиться ее воспринимать.

— Вы очень эмоционально дирижируете оркестром — мимика, жесты, движения, даже танец…

— Может быть, я переигрываю частенько. Но я объясню, для чего это делаю. Профессия, которую я представляю, здорово изменилась за последние сто лет. В XX веке были написаны произведения, которые потребовали от дирижеров нового уровня и совершенно иного мастерства. Изменилась техника, а вслед за ней и суть работы дирижера. Теперь он еще и проводник между волей композитора, которую сам как-то понял, музыкантами и слушателями. Моя задача в том числе и своими движениями помочь слушателю основательно погрузиться в сочинение и понять тот или иной музыкальный эпизод. Особенно я допускаю свои кривляния в малоизвестной музыке, где мысль автора донести сложнее. Поэтому меня и прозвали «танцующим дирижером». Не вижу в этом особых плюсов, но и отрицательного смысла не ищу. Вот мне говорят: «Ты иногда такие рожи строишь на концерте, так оголяешь себя! Это как-то не по-дирижерски». А я отвечаю: «Почему бы и нет. Вот если бы это привело к остановке оркестра, тогда было бы не по-дирижерски. А если это положительно повлияло на результат, то какая разница?»

— То есть в этом не заложено некоего маркетингового хода для привлечения аудитории?

— Во время концерта, особенно если сочинение играется в достаточно быстром темпе, не до этого. Нормальный дирижер погружается в музыку. Ему некогда думать о том, как встала его нога. Если же он успевает об этом подумать — значит, что-то не то или что-то не так.

— Для российской публики вы — Алим Шахмаметьев, для западной — Alim Shakh. Понятно, как образовался ваш псевдоним, объясните, с какой целью?

— Это произошло еще лет 19 назад. Умные люди в Америке мне как-то сказали, что с такой фамилией карьеру не сделаешь. Разве что в такси, где фамилию не читают — достаточно имени на табличке. «Давай-ка подсократим твою фамилию», — сказали мне. И я отнесся к этому совершенно спокойно. За мной это сокращение с детства тянулось, как говорится, кликуха. И, кстати, первым новую фамилию отметил покойный Мстислав Леопольдович Ростропович. Сказал: «Молодец, правильно придумал, а то хуже, чем у меня вообще». Хотя в принципе я сторонник старого забитого тезиса: не имя красит человека, а человек — имя. И доказательств тому масса. Человек должен сам создавать себе имя. Правда, отсюда вытекает еще один тезис: есть люди, у которых есть имя, а есть те, у которых только фамилия. Бывает и такое. На детях великих, как известно, природа отдыхает, на детях артистов она просто оттягивается, но известны и такие случаи, когда дети прославляют своих родителей. Пример на поверхности — Леопольд и Вольфганг Моцарты. Вот я говорю своей дочери: «Адриаша, ты должна на рояле что-то побольше сыграть, чем «Василек» одним пальцем, потому что ты — дочь музыкантов, и фамилию мою позорить нельзя. Давай учи «Собачий вальс» хотя бы». Пока не получается. Ленится. Дети ленивы. Мы все такими были — ничего не делали. Если бы не мои покойные профессора и не моя мама, дай бог ей здоровья, ничего бы не получилось. Смотрю на себя 25 лет назад и вспоминаю, как меня заставляли. Бегали, вылавливали меня из коридоров, как идиота.

— А к чему тянуло? Чем хотелось заниматься?

— Голодные 90-е. Что только в голову не приходило, особенно когда повеял воздух свободы и каждые три месяца менялись деньги и правительство.

— Неужели коммерция?

— Пытались в том числе. Начиная с 91-го года, как только официально развалился Советский Союз, нам вдалбливали американскую идеологию, что человек имеет ценности только в рублях. Все остальное уже не ценилось на тот момент, когда профессор получал зарплату ниже таксиста, который еще недавно его возил. И мы, тогда еще не окрепшие 17- , 18-летние, оказались в этой ситуации. Как сказал один из моих педагогов еще в 89-м году: «Это было начало конца». И во многом он оказался прав, если говорить по поводу жизни академического искусства «до» и «после». Я не люблю Сталина. Многие мои родственники были репрессированы, поэтому я обязан относить себя к числу несталинистов, как минимум. Но есть вещи, на которые нельзя закрывать глаза. Шостакович верил, что ту статью — «Сумбур вместо музыки» — написал лично Сталин, и это делает Сталину честь. При том при всем, что он был такой, какой был, в этом деле он понимал. Именно благодаря его личной инициативе мы имеем сегодня советское музыкальное искусство, балет, оперу. И та самая бронированная ложа в Большом театре, была не ради галочки и политических амбиций. Он с интересом смотрел балеты, слушал оперы. Он разбирался. Может быть, он был последним руководителем, который в этом понимал. И про Екатерину Алексеевну Фурцеву — она была выдающимся министром культуры. Особенно учитывая тот факт, что никакого отношения к культуре не имела. Да, были перегибы, но и хорошее тоже было. Фестиваль молодежи и студентов. Первый международный кинофестиваль. Все певцы, которые составляют славу советского оперного искусства — Анджапаридзе, Атлантов, Образцова, Соткилава, — они же все попали в Ла Скала благодаря личной инициативе министра Фурцевой. На тот момент финансово, политически и ментально это было немыслимо. Не открою вам никакой тайны, что академическое искусство расцветает в период тоталитаризма.

— Страшное утверждение.

— Другое дело, что мы ни в коем случае не должны подменивать причинно-следственные связи. Для подъема отечественного искусства вовсе не обязательно возрождать тоталитаризм. Но взаимосвязь искусства и политической системы существует. В век коммерции, необходимости вложения и отдачи, искусство нормально не живет. Мы все знаем, что бог всем дает поровну. Кому-то дает детей, кому-то — деньги. Подчас это не одни и те же люди. А сейчас, чтобы выучить талантливого ребенка, ты должен иметь деньги. Слава богу, не все так фатально в нашей стране. Слава богу, нашлись механизмы, которые в том виде, в котором сейчас они есть, сохранили наше музыкальное образование. Но надо отдать должное Советскому Союзу, нет оснований пока полагать, что мы вернемся к этому уровню. Изменилась жизнь, изменилась ситуация. Теперь музыкальные специальности делятся на востребованные и невостребованные.

— И какие же теперь в фаворе?

— Есть, так скажем, бизнес-специальности — вокалисты и дирижеры. Родители вкладывают деньги, учат, возят на мастер-классы и рассчитывают на то, что дети начнут получать приличные гонорары и возместят затраты. Но если ты вырос в далекой от музыки семье, которая к тому же имеет средний достаток, то шансов стать нормальным дирижером сейчас очень мало. Вот раз в полгода я провожу известный международный мастер-класс в Моравской филармонии. Он недешево стоит — больше двух тысяч евро за пять дней, в течение которых ты имеешь практику с профессиональным оркестром под надзором педагога. И это не считая перелета, жилья, еды. У кого из российских студентов есть такие деньги? Немыслимый расход. Кто себе это может позволить? Богатые люди. И тут вспоминаем наш предыдущий тезис. Как сказал скрипач Сергей Стадлер: «В наше время человек талантливый и человек известный — это не одно и то же». Счастье и везение не всегда идут рядом. Не всегда человек счастливый умирает везучим. И это правильно. Хуже, когда наоборот.

— Но вы, если посмотреть на вашу биографию, кажетесь и везучим, и счастливым человеком одновременно.

— Я счастлив. Хочешь быть счастливым — будь им. Другой формулы не существует. В этом я глубоко убежден. Что касается везения — везло, но, может быть, не так, как могло и хотелось. Но все-таки я считаю, что тотального везения быть не должно. Это неправильный путь. Счастье — это когда ты его заработал, выстрадал. Я не могу сказать, что я все выстрадал, но я всегда старался добиваться всего сам и никогда не чурался этого пути. И продолжаю этими тезисами и дальше измерять свои шаги. То, что ты в жизни заработал, — это твое. То, в чем тебе повезло, не твое. Завтра уйдет, и ты не имеешь права востребовать его назад. Это немецкая мудрость.

— Ваша рабочая карта говорит о том, что вы — человек мира. Бесконечно путешествуя, чувствуете себя везде своим?

— Невозможно везде быть своим — это раз. Всем одновременно не угодишь — это два. И не надо. Угодники, в смысле угождающие люди — это везучие люди, везунчики. Это к нашему музыкальному делу вообще не имеет никакого отношения. Вот современники писали, что Моцарт — везунчик. Ничего себе везунчик! А кто-то завидовал Гайдну — как он хорошо устроился. Между тем даже его жена не признавала его таланта. Вырывала из его партитур листы, заворачивала в них торты, и только на концерте он вдруг обнаруживал, что чего-то не хватает. И даже Гендель, который, в отличие от вышеназванных фамилий, жил более основательно и не испытывал нужды, не был национально идентифицирован. Хорошо это или плохо? Для его времени — плохо. Для нашего — спорный момент. Мой друг и коллега композитор Антон Танонов правильно говорит: «Проблема современных композиторов сегодня часто заключается в том, что их невозможно геолокационно идентифицировать». Настолько все унифицировалось в плохом смысле этого слова. Все это следы глобализации в искусстве. Все стало глобализационным мейнстримом, когда почвенническую основу стало невозможно узнать. Вспомним Глинку, который говорил: «Музыку сочиняет народ, а мы — художники — только ее аранжируем». Это перегиб в другую сторону, но, тем не менее, Глинка прав. Любой композитор прежде всего черпает основу своего творчества в прошлом своего народа. Современных композиторов невозможно идентифицировать, и мы в своей практике стараемся с этим бороться.

— А есть ли у вас как у дирижера место силы? Где дирижируется лучше?

— Все равно! Там лучше, где с музыкантами возникает консенсус и есть хороший зал. Я не сторонник искать эзотерическую силу мест. Место силы — это совсем другое. Я вот люблю посещать старорусские монастыри. Для меня они и есть место силы. Я там, разумеется, не дирижирую, но обретаю силы для своего творчества, для своих новых идей. Это то, о чем говорит Пушкин: любовь к отеческим гробам. Обращаясь к своей истории, к памятникам древности, мы обретаем опосредованную связь с нашими предками, что нам сегодня остро необходимо. Это и есть преемственность поколений. И музыка нам это тоже дает. Это единственное искусство, которое может нас переместить во времени. Как и в аллегорической форме, так и в буквальном смысле слова. Если вы меня сейчас спросите, чем дирижирует дирижер, то я отвечу: «Дирижер дирижирует временем». Исполнитель тоже оперирует со временем, но именно дирижер наиболее остро его ощущает. И если он управляет временем грамотно, если ему в какой-то момент повезло, то слушатель понимает, что вместе с ним он перемещается в другую эпоху. Так мы отрываемся от земли. За этим и ходим в филармонию, в то единственное место на земле, где можно себе это позволить.

Юлия ЩЕТКОВА, «Новая Сибирь»

Фото Антона ВЕСЕЛОВА

Whatsapp

Оставить ответ

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте, как обрабатываются ваши данные комментариев.