Антон Метельков: Лучшие читатели — это поэты

0
1626

Известный в городе поэт и организатор поэтических объединений объясняет, почему молодые новосибирские поэты не заинтересованы в создании новых творческих союзов

Однажды Метелькова печатно назвали «новосибирским Бухариным» — и действительно, тут можно найти какое-то сходство: свой творческий потенциал он неплохо умеет совмещать с организаторской деятельностью, несмотря на то что работа с поэтами — тяжелый изнурительный труд. И все же он одновременно является и сотрудником ГПНТБ, и объединяющим звеном многочисленных групп новосибирских литераторов.

— Антон, а вот скажи, почему у нас в городе несколько союзов журналистов и художников, а союз писателей один? Большой группе молодых литераторов, к которой ты имеешь отношение, не хотелось бы что-то изменить, наконец?

— Все не совсем так. Есть еще, кажется, небольшая маргинальная ячейка Союза российских писателей — человека два в Академгородке.

— Я имею в виду тот главный союз, который устаревший и запыленный.

— Многие стараются думать, что его вообще не существует. Весь этот устаревший имидж раздражает молодых. Не так давно я попал в одну библиотеку — там вообще трэш какой-то происходил: женщины в гриме, имитирующем порезы и ссадины, читали стихи Некрасова о тяжелой судьбе русской женщины. Знаешь, я сразу вспомнил рассказ Кортасара, где он бродит по городу и вдруг натыкается на очень странный женский оркестр, который играет непонятно что, но очень увлеченно и ответственно.

— Да, похоже на аллегорию нашего союза, хотя там одни мужчины почти что. А вот скажи, Антон, как ты думаешь: готова ли все же большая группа новосибирских молодых литераторов, чьи произведения называют альтернативными, составить альтернативу этой скучной организации?

— Зачем? Несомненно, остался у нас какой-то странный пережиток, связанный с понятиями официального и неофициального искусства. Я, в общем-то, понимаю, конечно, почему это происходит: удобно и даже выгодно находиться как внутри какой-нибудь касты, так и за ее пределами, в андеграунде. Многие люди, с которыми мы работаем, позиционируют себя как некую ультралиберальную оппозицию, что мне вполне понятно, но не очень интересно, поскольку я все же сторонник как бы более консервативных взглядов.

— Каких это «как бы консервативных?»

— Меня больше интересует другая проблема — внешне, скажем так, политическая. Вот смотри. Если попросить людей с улицы назвать имена относительно знаменитых современных писателей, то это будут Прилепин, Сорокин… ну и ближние к нам — например, Алексей Иванов с Урала. И у большинства читателей складывается впечатление, что у нас тут, собственно, ничего интересного-то и не происходит. Это, в общем, довольно скользкая штука, когда начинается игра с контекстами — сибирским, столичным… В этом отчасти и состоит суть моего внутреннего конфликта: я ведь родину-то свою люблю и думаю, что у нас здесь много чего интересного происходит, а может еще больше интересного происходить: часто бывая в других городах, я вижу, что в Новосибирске сейчас — одно из самых интересных мест в стране. В плане какого-то магнетизма. Если брать начало 2010-х, то в этот период от нас уехало в Москву и в Питер с десяток интересных поэтов, а за последние года три подтянулось человек пять очень сильных — Виталий Шатовкин, Андрей Верхов из Томска, тоже очень классный...

— Их публикуют в журнале «Сибирские огни»?

— «Сибирские огни» — он, по идее, должен быть, так сказать, традиционным фундаментом культуры. Другой вопрос — является ли он таким или нет… Недавно к нам приезжали из НГУ журналисты, чтобы сделать большой материал про провинциальную литературу — поговорили со Щукиным, с Таней Сапрыкиной, еще с кем-то. Потом я их встретил на «Белом пятне»…

— Это фестиваль фантастики, которую никто толком сочинять не умеет?

— Да не важно. Так вот они и говорят, что у них пропало всякое желание продолжать археологическую работу в недрах сибирской культуры. Мол, наверное, зайдем еще на всякий случай в вашу студию — и хватит с нас.

— «В вашу студию» — это комната номер 312 в ГПНТБ под названием «Студия 312»? Чем вы там, кстати, занимаетесь, помимо обсуждений собственных стихов?

— Комната нам досталась от юрфака НГУ. Не то чтобы мы совершили рейдерский захват, но что-то вроде того. Раньше была традиция собираться на кухнях, мы и сами этим грешили, теперь здесь — атмосфера располагает. Главное, чтобы люди разучились бояться говорить вслух о каких-то самых простых вещах. Еще мы практикуем «лабораторные» работы: выходим на улицу и пишем стихи, вербализируя отдельные городские точки. Мне очень интересна тема «город — текст» — не только потому, что это актуально, а потому что интересно. Хотя, конечно, неплохо было бы, чтобы жители Новосибирска начали понимать, что есть и такая текстовая живая составляющая их среды обитания. Сам до конца не понимаю, как это правильно делать, но каждый раз у нас получается все интереснее.

— Антон, а как ты вообще попал в эту странную среду? Ты ведь НЭТИ когда-то закончил?

— Я по специальности конструктор, работал инженером. А еще раньше — в компании, которая делала пластиковые окна. Там часть бригады постоянно была подвыпивши и работала медленно, а вторая часть все время что-то курила, но работала быстрее. Я как-то прибился к первой половине, но в какой-то момент меня перестала устраивать постоянная загруженность. А когда устроился в ГПНТБ, нашлось время и для творческой деятельности. Даже на то, чтобы в ближайшем будущем защитить диссертацию, попасть в аспирантуру и начать получать зарплату чуть побольше, чем две десятки.

— Ты с компанией уже пару лет издаешь литературный журнал «Реч#порт». Но ведь он, как мне кажется, несколько напоминает самиздат.

— У нас в Сибири традиция самиздата очень мощная — во-первых, это связано с декабристами, с тех пор идея свободомыслия никуда не делась. А во-вторых — с культурой старообрядческой рукописной книги. В XIX веке из простых церковных эти книги стали превращаться во что-то более социально значимое, что ли. В прошлом веке, в 80-х годах, самиздат был в основном связан с правозащитной деятельностью, в 90-х годах все занимались коммерцией, поэтому произошел некий провал, а сейчас идет третий этап — если на предыдущем этапе неформатные издания не хотели покупать за деньги, то теперь и бесплатно брать никто не хочет.

— Ты имеешь в виду ребят из группы «Надне», издающих репринты старых книг и всякие другие занятные штуки?

— Да кого угодно. И «Реч#порт», и «Сибогни» в том числе. Любую некоммерческую литературу.

— Но ниша-то все равно всегда остается.

— Ниша есть, но если говорить о чуть более широкой аудитории, то здесь нужен даже не маркетинг, а умение заставить человека прочитать купленную книгу, которую он, судя по всему, читать вовсе не собирается. Что касается журналов, то они в нашей стране всегда имели дуалистическую природу — природу и книги, и СМИ одновременно. Были, конечно, переходные периоды, в которые объем публицистики резко уменьшался, но сейчас почти никому не удается вернуть публицистический контент, поскольку он весь ушел в интернет. Поэтому стало больше чисто литературных журналов — таких как «Носорог», «Воздух», да и наш «Реч#порт» тоже. И все это ощущается буквально на «химическом» уровне — если раньше орел был двуглавым, то теперь он стал разваливаться надвое, поскольку нельзя сразу на двух стульях усидеть.

— Зачем вы издали три номера своего журнала с такой высокой себестоимостью — с глянцевыми вставками, но объемом всего в 190 с чем-то страниц? Ведь бессмысленно продавать, скажем, по 50 рублей продукт, больше напоминающий артобъект, чем что-то прагматичное?

— Его бессмысленно продавать в любом случае. А проблема состоит еще в том, что мы просто не успеваем материалы собирать — этим занимаюсь я и еще, может быть, два человека. Ну и Шуба еще делает интервью. Напечатать-то все это совсем несложно: 12 человек скинутся по полторы тысячи — напечатаем, скажем, сто экземпляров. Проблема совсем в другом: у всех есть своя работа, семьи и тому подобное, так что приходится этим заниматься в свободное время. Хотя потенциального материала очень много.

— Пока что безвозмездными субсидиями вас никто не балует, как я понимаю. Как вы выкручиваетесь?

— Чтобы получить какую-нибудь комнату и минимальный штатный оклад, нужно либо грант какой-то сочинять, либо идти разговаривать с Терешковой или с Решетниковым.

— И как много нужно денег просить?

— Да на зарплату одному человеку хватит и двадцатки, к примеру, но тогда решился хотя бы вопрос с интервью и с редактированием. Проще всего было бы пристроить журнал где-нибудь, например, в библиотеке, в ведении Министерства культуры. Хотя немаловажная проблема «Реч#порта» и в так называемой демократии. Как, ты думаешь, у нас формируются подборки стихов? Просто пять человек выставляют свои оценки — и таким образом подборка либо появляется, либо нет. Я-то сам, надо сказать, сторонник вовсе не демократии, а какой-то скорее даже монархии…

— А вот пьесу Нины Садур вы не стали публиковать не в силу монархических убеждений, а именно в силу присущего вам демократизма?

— Эта пьеса, предложенная нам, была достаточно авангардная, но ведь Нина Садур, при всей ее актуальности, является в то же время и чрезвычайной патриоткой: когда она пишет, к примеру, о ветеранах, но при этом очень современным языком, у многих это вызывает удивление и непонимание.

— Тогда лучше употреблять не слово «демократия», а «вкусовщина». Вот ты критикуешь «Сибогни» за узкое сознание, а тут получается тоже что-то вроде того.

— Да, это вообще свойственно людям. Да дело, в общем-то, не в этом. О том, как и почему журнал наш возник, могу рассказать в двух словах. Мы с друзьями несколько лет назад понаблюдали за местным литературным процессом и поняли: что-то в нем неладно. Даже не в нем самом, а вокруг него. В 2013 году в городе провели последний фестиваль экспериментальной поэзии Experiences…

— Извини, но я, честно говоря, не понимаю термина «экспериментальная поэзия». И когда знакомлюсь с примерами, мне начинает казаться, что все уже давно придумано и украдено до нас.

— Эксперименты там были и «внутрипоэтические», и «внешнепоэтические». Тут следует сказать о другом. Мне тоже не всегда понятен ярлык «актуальная литература». Как писал поэт Владимир Салимон:

Кто между будущим
и прошлым

Как будто бы зажат
в тиски,

Ужасно кажется мне
пошлым

И пошлыми его стихи.

Как бы то ни было, тот фестиваль, хотя и вызвал живой отклик со стороны непосредственных участников, при этом как-то очень быстро затерялся в информационном поле — получилось «отапливание космоса». После еще череды попыток такого рода у энтузиастов обычно начинают опускаться руки. А потом проходит какое-то время, и начинают появляться новые люди (на три года младше), которые про это все ничего не слышали и поэтому начинают изобретать свой новый велосипед. И такое повторяется из раза в раз. Именно по этой причине и требуется какая-то культурная критика, рефлексия на происходящее.

— По-твоему, это не удается осуществлять «Сибирским огням»? Кстати, у нас в городе примерно раз в год выходит еще один толстый литературный журнал под названием «Новосибирск», который редактирует Шалин, кажется.

— По-моему, он мог бы играть важнейшую роль — там могли бы публиковаться люди, которые ни «Сибогням», ни «Реч#порту» по критериям качества не подошли, но амбиции которых, тем не менее, жаждут реализации.

— А вашей компании не приходило в голову стать более официозными и приблизиться к кормушке?

— У нас в журнале «Реч#порт» регулярно происходят внутрицеховые распри — вплоть до наличия или отсутствия мягкого знака в слове «Реч#порт», то есть буквально, как при расколе христианской церкви, из-за одной литеры. Многие молодые, скажем так, литераторы вообще не могут слышать словосочетание «союз писателей» — эта организация ведь Пастернака травила, да и вообще...

— Это, прошу прощения, диссидентство какое-то.

— У меня ведь весьма специфический юмор — в качестве жанрового подзаголовка к нашей «Студии 312» я написал: «союз писателей». И понеслось... Но очищение понятий все же требуется. Что плохого в слове «союз», что плохого в слове «писатель»? У каждого ведь разное отношение ко всем этим понятиям и определениям. Это у меня вот характер такой… организаторский. А остальные, я думаю, не очень склонны к централизации какой-то там. Я, к примеру, стараюсь продвигать такое понятие, как Сибирская поэтическая школа: есть кое-какие мотивы для этого — и культурные, и социологические в том числе, — да какие угодно. Но при этом многие мои, скажем так, соратники постоянно со мной спорят.

Да и все остальные тоже. Например, поэт Андрей Щетников считает, что вообще нет никакой такой школы, а только набор индивидуальностей. А я вот вижу кое-какие общие черты у совершенно различных по менталитету поколений. Сибирская поэзия в моем понимании — это не только те люди, которые живут и пишут именно в Сибири, и даже не только те, кто пишет в Сибири хорошо, — я говорю скорее о некоторой общности в творчестве некоторых важных для сибирской литературы авторов, принадлежащих и к разным поколениям, и к разным регионам

— Надо вам слова «союз» и «школа» объявить «непроизносимыми», как тетраграмматон у каббалистов — писать соответственно «СЗ» и «ШКЛ», а называть диограмматоном и трияграммотоном.

— Что до меня, то я слово «школа» использую более-менее широко, я к словам сильно не цепляюсь... В последнее время кое-какие обертона у современной поэзии появились достаточно верлибрические. Такая, скажем, линия альтернативная… ну, не совсем альтернативная… Да не важно. Это наши Минияров, Щетников, Анатолий Шор, допустим, какой-нибудь…Тут еще играют роль и традиции. Например, у Сергея Шубы тоже верлибры, но они, скорее, берут начало от Маковского, как мне кажется. Так вот. Человек семь прислали свои тексты, которые Комаров аналитически обругал в свойственной ему манере. Ничего особо страшного он, в общем-то, не сказал, но на него страшно взъелись даже люди, не имевшие к этому обсуждению никакого отношения. То есть именно тут внезапно и возникла стихийная централизация — против «внешнего врага», не имеющая отношения ни к каким союзам, разумеется.

— А молодые поэты хорошо знают своих предшественников? А то мне, например, Дима Рябов (из «Сибогней», кстати) говорил, что как-то не очень-то.

— Поэтический процесс у нас в городе идет как-то синусоидно: то возникает затишье, то наоборот. Я оказался в этом процессе где-то в 2010 году. «Бронзовый» век поэзии я знаю очень хорошо, а у молодых поэтов дело обстоит наоборот: «серебряный век» словно только вчера закончился. И это не очень хорошо: для меня важна такая штука, как преемственность поколений, я вот недаром же начал свое участие в «просветительском» процессе с того, что организовывал в 2013-м вечер памяти Анатолия Маковского, которого у нас плохо знают.

— Это ты про «Студию 312»?

— Надо сказать, к нам туда ходят лучшие, на мой взгляд, поэты нового поколения — Сергей Васильев, Лера Яковлева, Саша Магзянова, Даша Валова тоже забегала. И они, конечно, во всем этом шарят очень даже хорошо. Наверное, я говорю какие-то очевидные вещи, но сейчас в литературе возникла проблема кризиса идентичности — ситуация, когда начинает стираться собственный язык автора, поскольку появилась возможность читать очень много чужих текстов. Аутентичных творческих людей становится все меньше. Например, в Томске живет поэт Володя Пшеничный, который может писать вполне свободным стихом, но при этом видно, что он живет именно в Томске, а не в Нью-Йорке, например, или в Москве. Есть и другие, кто как-то умудряется ускользнуть из лап этой самой всеобщей глобализации.

— У меня вообще складывается впечатление, что современная русская литература скоро загонит себя в рамки нескольких шаблонных жанровых форматов. «От попы блеск как от паркета, особо умным место в гетто». Кстати, а что вообще такое «молодые поэты» и «поэтические поколения»?

— Ну как сказать… Есть поколение Анатолия Маковского, есть твое поколение, есть мое. Это если не учитывать промежуточные. Из интересных представителей нового поколения я знаю несколько человек (им где-то по 25 пять лет примерно), я их уже назвал. Я не говорю про многочисленные кружки по интересам, в которых литературная суть просто выхолащивается, как мне кажется. Нынче ведь все постепенно превращаются из читателей в писателей, спасибо интерактивной эпохе. И считаю, что самые лучшие читатели поэзии — это хорошие поэты. Дело тут, понятно, не только во внутрицеховой солидарности, а в особом чувстве слова, конечно.

— Разобраться в том, что такое хорошо, а что такое плохо, становится все сложнее.

— Я недавно придумал такую игру. Взял с десяток стихов и перемешал их, чтобы участники попытались угадать, что из этого написали мэтры, а что — графоманы с сайта «Стихи.ру». И люди, которые не в курсе, как ломался язык в середине прошлого века, легко могут запутаться. Когда мы проводили эту штуку в химическом колледже, одна девушка поделила стихи на две кучки практически идеально, только она приняла известных поэтов за графоманов и наоборот. Доходит до того, что за эпигона принимают молодого Окуджаву. Это грустно, конечно.

— Ты меня с толку не сбивай, пожалуйста. Из нашего разговора у меня сложилось впечатление, что ты все же имеешь планы развалить изнутри и союз писателей, и «Сибогни».

— Да нет, что ты. Нет, нет, конечно. Упаси бог.

Николай ГАРМОНЕИСТОВ, «Новая Сибирь»

Фото Вячеслава КОВАЛЕВИЧА

Whatsapp

Оставить ответ

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте, как обрабатываются ваши данные комментариев.