В конце прошлого года в Новосибирске прошел фестиваль «Книжная Сибирь». Наш корреспондент пообщался с одной из ярких участниц форума, самой знаменитой представительницей литературного движения Z-поэзии, известной столичной поэтессой и военкором. Анну Долгареву называли «самым христианским поэтом нашего времени», она лауреат Григорьевской премии, Волошинского конкурса и ряда других международных премий. Автор книг «Красная ягода, черная земля», «За рекой Смородиной» и других сборников.
— Что такое взрослый человек, более или менее ясно. А кто такой взрослый поэт?
— Взрослый поэт, мне кажется, тот, кто умеет себя редактировать. Когда ты научился себя редактировать, когда у тебя глаз не замылен, ты в своем готовом тексте понимаешь, что с ним надо сделать.
— Долго этому училась Анна Долгарева?
— А я не научилась. Никто не говорил, что я взрослый поэт. Но периодически читаю свои стихи и думаю: ну, как можно было это слово тут поставить, оно же просто торчит, оно просто неуместное. Мне кажется, что взрослый — тот, кто не допускает в речи и на письме торчащих слов.
— Готова ли ты продолжить работу над военной прозой? Или сконцентрируешься на поэзии?
— Мне было бы интересно написать новую прозу, но уже, безусловно, не автофикшен. Но для этого, во-первых, нужно время. А во-вторых, нужно не бояться. Я очень боюсь, потому что подметила смешную вещь. У меня получалось писать довольно приличные рассказики — но только в те годы, когда я не работала журналистом. Журналистика в моем случае почему-то очень ревнива. Когда ты пишешь документалку, художественный текст дается сложнее, я его просто боюсь.
— Герои будущего романа уже есть в голове?
— Это будет ни в коем случае не роман. А рассказы, новеллы. Роман я не осилю никогда в жизни. Я человек короткой дистанции. У меня всегда короткие рассказы, которые пишутся максимум за несколько дней. Если я не буду писать стихи эти несколько дней, я этого даже не замечу.
— Ну, Воденников не писал стихи десять лет и сильно переживал...
— И это понятно. Но я не каждый день пишу стихи. Поэтому паузы в творчестве — это нормально.
— На фестивале «Книжная Сибирь» ты сказала: поэт тот, кто ловит нерв эпохи. Это дар, или подобное умение нарабатывается с годами?
— Конечно, какие-то языковые, стилистические вещи нарабатываются. А вот умение срезонировать с нервом эпохи — это как раз то, что не выработаешь.
— Ты родилась в августе, поэтому не могу не спросить, смотрела ли «Август», наш фильм про войну, который очень активно рекламируется?
— У меня большие проблемы с тем, чтобы смотреть фильмы. Мне чудовищно не хватает концентрации. Могу смотреть фильм, только если рядом со мной кто-то сидит и заставляет меня смотреть. В моем детстве не ставили диагноз СДВГ. Не знаю, есть или нет у меня такой синдром, но мне очень сложно сконцентрироваться на кинокартине, к сожалению.
— То есть «любимый фильм знаю наизусть» — это не про тебя?
— К сожалению, да. Я не хожу в кинотеатры и очень редко, в принципе, смотрю фильмы.
— Анна, в Википедии написано, что у тебя сразу два псевдонима. Зачем они? Пользуешься ли ими до сих пор?
— Алонсо Кихана это был просто мой ник в «Живом журнале». Я не использовала его, чтобы им подписываться. Лемерт — ник из ролевой тусовки. У нас там все ходили с никами, с прозвищами, с кличками. Когда я в ВКонтактике что-то писала, то, естественно, указывала там не только свое имя, но и ник, потому что меня в тусовке знали по нику.
— Широко известно твое стихотворение 2018 года «Бог говорит Гагарину…» Кто-то называет этот текст визитной карточкой Анны Долгаревой. С какой строчки ты начала его писать?
— Бывает, я начинаю с третьей строчки, бывает с последней, но в основном с первой. Не знаю, за счет чего «Гагарин» выстрелил. Стихотворение достаточно простое. В нем большой заряд надежды на то, что все будет хорошо. Я бы сама в себе не заподозрила такого заряда надежды, потому что я человек очень печальный и пессимистичный. А тут вдруг буковки как-то так сложились.
— А вообще стихи начались у тебя в институте или в школе?
— Я всю жизнь пишу. В три года начала сочинять, мама записывала.
— А с чем был связан твой максимальный прогресс в стихосложении?
— В девять лет меня и стихи, и биография Сергея Есенина очень впечатлили. В шестнадцать — Ахматова, причем именно ахматовская лирика, до гражданских ее стихов я позже дошла. А уже добирала себе карту русской литературы значительно позднее, где-то курсе на втором-третьем. Главным поэтом для меня стал Бродский. Это было, конечно, чудовищно неудачное время, чтобы упороться по Бродскому, потому что на тот момент все упоролись по Бродскому. И Верочка Полозкова стала эпигоном Бродского. Что поделать? Видимо, с людьми в определенном возрасте случается Бродский, уже ничего не сделаешь. Но сейчас не каждый хочет читать Бродского и писать под него.
— У меня был вопрос, кого из своих тезок ты считаешь самой интересной личностью. Видимо, вопрос риторический — наверное, Ахматову назовешь?
— Нет, я ее разлюбила. Я чудовищно ветрена. Я могу полюбить поэта, а потом его со страшной силой разлюбить.
— А что не так с Анной Андреевной?
— Просто я поменялась. Читаю ее и думаю: какая же она надменная тетка неприятная... В те годы, когда я безумно обожала и перечитывала Ахматову, я терпеть не могла Цветаеву, в каждом ее стихотворении виделась истеричка. Причем я сейчас не говорю про какую-то биографическую историю, я говорю про вайб, сам вайб. А сейчас наоборот, меня любое стихотворение Цветаевой просто расколбашивает. Сегодня футболку не надела, у меня есть футболка с рябиной, со стихотворением Цветаевой. Но, конечно же, я верю, что пройдет еще два года, и я поменяюсь опять, у меня в голове что-то сместится, и я разлюблю так же страстно Цветаеву и снова полюблю Ахматову.
— То есть ты между ними обеими мечешься?
— Не то чтобы мечусь. Переоценка ценностей — это нормально. По молодости лет я не понимала поэтику Мандельштама. Потом научилась понимать. А всего несколько лет назад не воспринимала Гандлевского — вообще никак. Категорически мне это не заходило. Я считала, что силлабо-тоника скучна, неинтересна, устарела и так далее.
Я же говорю, у меня в голове постоянно что-то меняется, поэтому я не говорю, кого из поэтов люблю, потому что завтра все опять поменяется.
— А кого к своим единомышленникам причисляешь?
— У меня нет единомышленников. Крутую социалку пишет Игорь Караулов, хотя сейчас отдаляется уже от этого. Уходит в философскую лирику, в которой ему равных мало. У Егора Сергеева интересный сплав личного и социального, он очень хорошо работает. Еще мне очень нравится то, что делает Амир Сабиров.
— Интересна тебе не военная проза — Водолазкин, Сенчин?
— Водолазкин меня интересует и как писатель, и как личность. Когда сажусь перечитывать «Лавра», мне становится безумно хорошо. По Сенчину смотрю, что можно делать с прозой. Он делает крутые вещи, и мне интересно, как это получается. У Прилепина мне очень многое нравится. А вот, например, «Одсун» Варламова — это не совсем мое. Почти все читаю в электронке. У меня съемная комната, где совершенно нет места, и я не могу себе, к сожалению, позволить покупать книги. Не так давно мы с историком Женей Нориным обсуждали забавный славянский хоррор Ивана Белова. Ну, это то, что последнее я прочитала. Это скорее больше массовая литература, чем высокая проза. Но читать интересно.
Однозначно мой автор — Чехов. Люблю его рассказы. Смотрю спектакли по его пьесам. И вот, кстати, в случае хороших спектаклей у меня не возникает того рассеивания внимания, из-за которого не могу фильмы смотреть. Была, к примеру, в Новом театре на спектакле «Розовое платье», где главная героиня — Наташа из «Трех сестер», у нее монолог на полтора часа — нетривиальный взгляд на Чехова, конечно. Жалею, что пропустила показы «Лавра» по Водолазкину — во МХАТе имени Горького.
— Скажи, о чем еще жалеешь?
— Очень много о чем. Я жалею, после школы не пошла сразу на филфак. Вот да, вот об этом я чудовищно жалею. Мне очень не хватает академического образования. Думаю о поступлении на ВЛК при Литинституте или пойду на заочку. Сейчас занимаюсь на курсах Бориса Кутенкова. Боря очень интересный.
— Свои дни рождения ты периодически отмечаешь периодически в необычных местах, то в кафе на 500 человек, то в театре на тысячу мест. Есть ли какие-то мечты, идет ли подготовка к новому дню рождения в интересной локации?
— Честно говоря, не уверена, что у меня сил на это хватит. В 2025 году свой день рождения я праздновала в Комарово на даче у Галины Илюхиной. Было очень лайтовенько, собрались маленькой и тесной компанией, посидели, винишко попили. Приходила Катя Полянская с котом. Я его жамкала.
— Главный праздник для тебя — Новый год?
— Я вообще не очень люблю праздники. Потому что нужно собраться, что-то придумать и быть счастливым. А у меня это не всегда получается. С Новым годом у меня это особенно не получается. Я уже много лет не была счастлива на Новый год.
Надеюсь, в 2026 году поеду на Соловки. А пока у меня безумный график последние полгода, я дома не бываю вообще. Хочется пожить спокойно: готовить еду, ходить в бассейн, в спортзал.
— Это называется — вести жизнь поэта?
— На самом деле жизни поэта в этом будет очень много, потому что я наконец-то не буду носиться. Вот как раз, когда моя жизнь размеренная, у меня все намного лучше с производством текста. А когда я бегаю и тык-дыкаю, то все это отвлекает. А поэзия, мне кажется, ревнива.
— Подожди, по моему опыту можно в поезде за двадцать минут написать стихотворение — и весь день свободен.
— Можно. И раньше у меня вообще с этим проблем не возникало. Но вся эта история с поездками «на ленточку» отнимает у меня много эмоциональных сил. Когда постоянно этот белый шум в голове, и дефицит сил, и раздерганность общая, то у меня, честно говоря, в поезде хватает сил только на то, чтобы открыть какое-нибудь фэнтези и залипнуть в него.
— Ты сказала, что собираешься на Соловки — это после прилепинской «Обители»? Почему тянет в такое экзотическое место?
— Я очень люблю Соловки. Я езжу туда с 2022 года — когда раз в год, когда два раза в год. Я подружилась с тамошними монахами, трудницами. Недавно вот трудницей ездила. Я очень люблю это место, оно для меня совершенно родное. У Соловков очень древняя история, их покой был немножечко поколёбан в XX веке. А так оно такое вечное.
— Как тебе кажется, это место для ведения дневников?
— Нет. Но вообще, наверное, было бы хорошо, если бы я там вела дневник. Это хорошая мысль, да. Когда я трудницей работала, могла бы вести дневник мыслей и наблюдений, а не дневник событий. Потому что события простые, монотонные — гладишь, гладишь, гладишь, гладишь. О, освободилась пораньше, сгоняю-ка я на Секирную гору, 10 км в один конец. Прошла 20 километров, встретила лису... Не считаю свои размышления настолько ценными, чтобы вести дневник размышлений.
— Где в Москве нравится бывать?
— Периодически гуляю в Коломенском, это недалеко от дома. Особенно, конечно, там хорошо весной, когда цветут яблони. Мне кажется, это вообще самое красивое место на Земле. Но все-таки, наверное, самое-самое любимое место — это Петербург.
— Вопрос про писательскую гамму. Назову семь авторов современной военной прозы: Прилепин, Долгарева, Филиппов, Кубатьян, Троицкая, Рой, Артис. Какая из этих нот самая колючая, по твоему ощущению?
— Я бы добавила в этот список Туленкова, пишущего на стыке документального и художественного. Из всех, кого вы назвали, безусловно, сильнейшая проза у Прилепина, потому что он большой писатель. Моя книга «Я здесь не женщина, а фотоаппарат» — это чисто документальная проза. Диму Филиппова хорошо знаю, читала его раньше, в его новом романе «Собиратели тишины» мне как читателю многого не хватило. Но понимаю, какие-то вещи в прозе трудно реализовать, пока ты действующий военный. Верю, ему по силам очень большая, серьезная проза. Дима умеет подмечать детали, которые делают текст литературой. Фронтовых дневников, написанных солдатами, их же множество. И они, безусловно, ценны — как свидетельство, но не как литература. Думаю, в скором времени военного автофикшена будет создано еще больше. Очень нравится то, что делает Елена Залесская. Недавно в издательстве «Яуза» вышел ее роман «Зеленые мили», всем рекомендую.
— Сервантес как возник в твоей жизни?
— В довольно юном возрасте мне сорвало крышу на этой истории. И Дон Кихот стал не то чтобы руководством к действию, но сама концепция очень привлекательна. Да, великанов может и не быть, все тебе говорят, что великанов нет, но ты видишь этих великанов, и ты пойдешь с ними в неравный бой. Есть риск погибнуть героем. Погибнуть можно и не от великана. На самом деле ты встретишь ветряную мельницу, которая тебя переломает.
— Нужны ли твоему внутреннему Дон Кихоту Санчо Панса, Дульсинея, конь Росинант?
— Я немножко не закончила. Мне кажется, самое великое проявляется в малом, в смешном, в нелепом. Именно поэтому «Дон Кихот» для меня, наверное, самая героическая книга в мире.
Что касается того, нужно ли мне какое-то окружение... Наверное, да. Я человек достаточно одинокий, но отражаться в чьих-то глазах, иметь иногда возможность опереться на чью-то руку — это все-таки очень важно.
— Найти своего человека. Не каждому так везет. А кот, например, может стать источником радости?
— Для меня кот является источником радости уже десять лет. Я уже сказала: я человек достаточно одинокий, асоциальный, но без кота я жизни своей просто не мыслю. Потому что это теплое, живое, которое с тобой взаимодействует: протянул руку — и ты уже как бы не один.
— Я думаю, твою точку зрения разделяет множество людей. Скажи, пожалуйста, есть ли в твоей жизни нейросети, искусственный интеллект? Пригодится ли он писателю в будущем?
— Ну я, в принципе, DeepSeek освоила. В основном я с ним балуюсь. Для каких-то серьезных задач не использую. Я пыталась его научить писать короткие заметки для Телеграма по каким-то актуальным новостям. Честно говоря, по результату пока что видно, что автор — нейросеть. Но для каких-то шаблонных задач, мне кажется, ИИ очень даже подходит. Например, сделать типовой рерайт новости на сайт. А там, где же нужна авторская подача и благородное безумие, там он, конечно, не нужен.
— Пора задать вопрос, который меня волнует. Помнишь свой первый поцелуй?
— Да. Это был мальчик из ролевой тусовки. Вся моя юность, вся моя социализация — это ролевая тусовка, толкинисты, неформалы. Мне было 17, а ему 18. Нереальной красоты, двухметровый, с черными волосами до плеч, тонкими чертами лица. Мы гуляли по лесу, по заснеженному. Это был самый красивый первый поцелуй, который можно представить.
— Закончилось ли все стихотворением?
— Не помню. Куда-то пропали все стихи, которые я писала до определенного времени. Думала, что они никуда не денутся, а они делись. Но, наверное, если найти мою книжку «Время ждать» 2007 года, то, может быть, там есть стихи того времени. Я всегда была довольно небрежна по отношению к тому, что пишу, к сожалению.
— Вопрос про семь нот поэзии. Есть детская поэзия, юмор, гражданская лирика, любовная, социальная, военная и философская. Какая нота самая громкая в России на сегодняшний день?
— Наверное, социальная нота самая громкая современной российской поэзии. Да и у меня тоже.
Юрий ТАТАРЕНКО, специально для «Новой Сибири»
Фото из архива Анны Долгаревой
Ранее в «Новой Сибири»:
