Есть ли жизнь на Марсе?

0
947

Для немногих интеллектуалов города Новосибирска этот вечный вопрос звучит так: есть ли жизнь в новосибирской литературе?

Не надо думать, что этот вопрос только сегодняшних дней. Вот что писал корреспондент «Литературной газеты» Николай Самохин в 1981 году: за последние три года в писательской организации не появилось ни одного нового члена СП, журнал «Сибирские огни» снижает качественный уровень, печатая слишком много молодых авторов, а средний возраст 17 участников сборника «Дебют» — 35 лет. Стоит отметить, что этот сборник, выпестованный нынешним классиком Прашкевичем, остался памятником тех лет, когда молодых (и не очень) авторов собирали на семинары, печатали в журналах и сборниках. А имена тех участников звучат до сих пор: Алексей Михеев, Илья Картушин, Николай Курочкин, Татьяна Набатникова, Анатолий Шалин, Борис Штерн… Особняком стоит Владимир Никифоров, вскочивший, по его признанию, в последний вагон «Дебюта» в самый последний момент со своими рассказами «Валерка, шкиперский сын». Кажется, это о нем пишет Николай Самохин: публикация в «Огнях» повести «Двойная ноша» и рассказов в «Дебюте» в эти самые 35 лет. А что дальше? Напечатать пару книг, пробиться в члены СП, жить на гонорары (не сравнимые с сегодняшними!) и выступления по линии Бюро пропаганды (существовала тогда такая структура при каждом отделении СП). Но у Никифорова была другая (не менее опасная) колея. К моменту литературного дебюта он был кандидатом наук и начальником научной лаборатории. Издав три книги и напечатав в «Огнях» очерк «Поселок», ставший вехой не только в его судьбе, он уходит из литературы на 15 лет, сосредоточившись на научной карьере. И вдруг, в конце 90-х, после побед и поражений на научной стезе, после полугодовой стажировки за границей, откуда он вернулся отцом сибирской логистики, он возвращается в литературу как интересный публицист («Огни» в течение 10 лет печатали его очерки) и прозаик. Его повести оценили редакторы сибирских журналов Роман Солнцев и Владимир Берязев. А недавно в Москве в издательстве «Вече» вышла его книга «Снайперы». Для Новосибирска, где печататься негде, это значимое событие, ведь за последнее десятилетие в Москву из 70 членов новосибирского СП пробились только Петр Дедов, Геннадий Прашкевич да Михаил Щукин.

…Невеселая, мрачная, страшная тема у скоротечного, на 140 страниц, романа «Снайперы»: баржа зэков, этапируемых на сибирский Север по Енисею. Решение начальства сделать это в одном караване с рыболовецким лихтером («чтобы все внимание пароходства на вас было») превращает этот рутинный для сталинского времени факт в акт настоящей трагедии. Но поначалу это просто хроника одного рейса с почти театральным распределением ролей. Вот шкипер Петр Дворкин, «огромный человек в фуражке», «кум» всякого, кто хоть как-то причастен к речным делам, вплоть до работницы плавлавки. Вот его племянница Маруся из деревни — чистая, юная «инженю» в должности матроса. Вот два друга Дима и Андрей, нанявшиеся рыбаками, один, помоложе, из романтиков, другой постарше, с не очень ясной биографией. Оба, как это бывало в старых фильмах, влюблены в Марусю, каждый по-своему. А вот злодеи. Покрупнее — начальник конвоя Федор Козлов, служащий Системе за сытую жизнь и хорошую зарплату, с почти животными рефлексами на «самок» и беглых зэков. Помельче — верный «трезор» Козлова шкипер-алкоголик Степанов да бригадир рыбаков Петрович.

Чем ближе к финалу, тем действующие лица романа постепенно переформатируются в палачей и жертв. Как это и положено при тоталитарных режимах (действие романа происходит в 1950 г.), системах, сообществах. При этом в те жуткие годы безжалостных экспериментов над страной и ее людьми амплуа зачастую менялись местами. И тогда, например, Срубов, герой «Щепки» В. Зазубрина, из палача превращался в жертву своей возлюбленной с заглавной буквы — Ее, Революции. Главный палач из романа «Снайперы» Козлов тоже погибает, но без пафоса, становясь жертвой речного шторма, как и подобает беспафосному человеку, точнее особи. И только мелкий бес Петрович гибнет «громко», от руки Дворкина, получая возмездие от главного праведника романа за ту цепную реакцию смертей, которая произошла из-за его доносов. Это только частная смерть, частный случай в Системе, созданной Вождем. Но парадокс в том, что Она и Он непобедимы, пока существуют ее лакеи Петровичи и Степановы, пока караваны ведомы пароходами с названием «Иосиф Сталин», а молодежь вроде Димы будет верить в утопию коммунизма и блеф «настоящего советского человека».

Но все-таки роман называется «Снайперы», а не «Палачи и жертвы». И В. Никифоров все-таки писал не «Щепку», а «сибирский приключенческий роман» — под такой рубрикой он вышел в издательстве «Вече». Потому и «политика» здесь уступает место любви с карабином в руках, и Маруся стреляет в Диму не потому, что он советский, «сталинский» человек, а потому что он предатель, предавший их любовь. И отдается она не Андрею, а своему желанию обмануться и отомстить. Андрей ведь не из героев-любовников: он преступник, взявший на вооружение идеологию «восставшей щепки», в чем охотно исповедуется Диме: «Жизнь — это поток, вроде той воды, которая несет нас с тобой. Что ты можешь один против нее? Потому-то жизнь каждого человека — это трагедия. Ты понимаешь, что ничего не можешь, но и плыть, как щепка, тебе противно. И потому каждый человек — изначально преступник. Каждый кого-нибудь да убивает. Большинство предпочитает убивать себя — ради Родины, общества, семьи, детей, покоя, славы, благополучия, власти, денег, женщин, уважения близких… Другие, чтобы сохранить себя, вынуждены убивать других. И середины нет, середина была когда-то далеко-далеко, когда человек еще не отделился от рода, не знал своего я…» Однако, как у В. Зазубрина Срубов, Андрей у В. Никифорова просто путаник, жертва ложной идеи. Ибо между «противно» и «убивать» — дистанция огромного размера. Не смог же он убивать на войне, когда «пришлось» это делать, теряя чувство Родины: по какую сторону баррикад за нее воевать. А бежав с лихтера под угрозой ареста, убивает-таки невинных молодоженов в придачу с помощником Дворкина Кузьмой, и наконец друга Диму, счастье которого в том, что он просто не успел запутаться так, как его убийца.

Вот и получается, что снайперы они, главные герои книги, особенные, «неснайперские». Ибо не требуется особых умений и навыков прицельной и меткой стрельбы, когда жизнь диктует необходимость устранить великую путаницу эпохи — противоречия между пластмассовым идеалом советского человека с именем Сталина на устах и «обыкновенной» жизнью с ее потребностями сердца, ума и плоти. Этому-то «плотскому» человеку внушили, что без идеала он неполноценен, греховен, нечист. Но «нутром» он чует, что идеал этот фальшив и лицемерен и оттого еще более греховен и развратен, чем естественные требования человеческой натуры. Не зря в романе есть проходной, но многозначительный персонаж — «девушка в кубанке» Зоя, называющая себя внучкой Сталина. Славящаяся своей похотливостью («все караваны прошла»), она действительно поражает всех сходством с «вождем народов». И это не издевка, не стеб автора, а та железная логика и не очевидная правда эпохи в виде «приключенческого» романа и сюжета.

Есть в нем, как мы уже заметили, театральность мелодрамы, переходящей в трагедию с шекспировской «горой трупов» Что было бы упреком, позиционируй автор свое произведение как «серьезную» прозу, а не «развлекательный», по сути, жанр. Усиливает это впечатление театральности и соответствующая подача «материала»: главки обычно оформляются как акты и картины в пьесе — описание интерьера и мизансцен, с глаголами в настоящем времени, действующие лица общаются в режиме диалогов с минимумом авторского вторжения. «Вдоль каждого борта четыре ручных насоса с деревянными ручками-рычагами. На корме по бортам плавучей тюрьмы торчат деревянные сооружения, напоминающие качели. По палубе прохаживаются двое конвойных. Заключенные-докеры в вылинялых робах и суконных шапочках грузят на палубу баржи полевую кухню ни колесах и вагончик…»

Видимо, такое, «сценическое» оформление романа (действие его практически полностью происходит на двух площадках — лихтера и баржи) повлияло на «жестокие страсти» героев, заставило автора заострять ситуации, сгущать краски, отдать определенную дань любовным ситуациям на грани фола. На наш взгляд, вольно или невольно, писатель поставил этот эротизм в контекст того протеста, который возникал в сталинскую эпоху против лицемерного целомудрия, еще более отвратительного из-за его «государственного» характера. Бунт плоти рано или поздно прорывался сквозь все запреты, и эта запретность невольно принимает форму либо «служебной» связи начальника конвоя со шкипершей, либо безумного влечения конвойного Сироткина к малолетней Верке.

В следующем произведении книги — повести «Жизнь Клима Гордеева» (здесь явная подсказка читателю на героев прозы Горького) — любовь, в том числе плотская, понятие хотя и физиологическое, но иного порядка и измерения. При всей спонтанности и многочисленности связей Клима, родившегося в военное время в замерзшем во льдах караване теплохода «Клим Ворошилов» и выросшего в крупного руководителя, заместителя начальника пароходства по экономике, они далеко не случайны: он вовремя целует влиятельную в высших кругах Наталью, угадывая, что она поможет ему в карьерном росте, молниеносно завоевывает Дину, «директора рейса» с теплохода «Маяковский», как нужного человека. Да и в экономику он идет не так уже безропотно, не без пользы для себя. От нее же и гибнет, продав заезжим москвичам информационную базу о сырьевых запасах сибирского Севера, а по сути, свою совесть. И только став инвалидом, осознает «самгинское», конъюнктурное начало в себе: «Продался то ли за чечевичную похлебку, то ли за тридцать сребреников»; честь свою не сберег. Одно сумел: не превратиться в итоге в жалкого и униженного Фому Гордеева, а уйти из жизни почти героически — самоубийцей.

Финал этой повести столь же неожидан и мгновенен, как и пять смертей в финале предыдущего произведения. Вообще, В. Никифоров слишком быстр, почти тороплив в своем повествовании, в его течении, сравнимом, конечно же, только с течением быстрых сибирских рек, в которое, как известно, нельзя войти дважды. И это, пожалуй, главная примета прозы писателя, от которой веет таким острым и переменчивым, но и таким домашним и оседлым духом реки, духом жизни.

Значит, есть она, эта жизнь на «Марсе» новосибирской литературы, значит, теплится еще, вопреки скепсису маловеров. Пусть это и не «золотые» 1980-ее гг., но не зря же мы о них вспомнили в самом начале. По крайней мере, книга В. Никифорова заставляет на заглавный вопрос ответить скорее положительно, чем отрицательно.

Whatsapp

Оставить ответ

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте, как обрабатываются ваши данные комментариев.