Переводим мы «Пера Гюнта» с итальянского

0
124

Откровенный и ироничный «Пер Гюнт» наделал шума и порадовал. 

В ТЕАТРЕ «Старый дом» состоялась премьера спектакля «Пер Гюнт» — русифицированного сценического эквивалента грандиозной драматической поэмы Генрика Ибсена. Самую долгожданную и наверняка самую громкую постановку юбилейного сезона на подмостках новосибирского драматического воплотил итальянский режиссер Антонио Лателла, двумя годами ранее создавший здесь же прихотливую «Трилогию» по мотивам Еврипида. Театральные игры с античностью принесли маэстро бешеную популярность у продвинутой аудитории, полностью перевернув представления о творческих возможностях труппы. А эстетическая трепанация северной поэзии окончательно утвердила абсолютную монархию итальянского гуру, вызвав самую широкую палитру восприятия — от культурного ступора до острых приступов «экзистенциального» восторга.

В отличие от европейского зрителя, которому видеть «Пера Гюнта» на драматической сцене приходится регулярно, российский зритель интерпретациями ибсеновской поэмы не избалован. Для большинства из нас «Пер Гюнт» — высокого слога литература и сюита Грига
В отличие от европейского зрителя, которому видеть «Пера Гюнта» на драматической сцене приходится регулярно, российский зритель интерпретациями ибсеновской поэмы не избалован. Для большинства из нас «Пер Гюнт» — высокого слога литература и сюита Грига

В истории театрального Новосибирска, города щедрого на авансы, но чертовски консервативного в своих «пищевых» предпочтениях, было немало заезжих молодцев, суливших если не золотые горы, то как минимум кисельные берега. Сделать сказку былью удавалось не многим, впрочем, в накладе никто не оставался. Зритель, удовлетворяя известное любопытство, с готовностью пробовал диковинный кросскультурный продукт. Труппа осваивала новые горизонты. Администрация с охотой записывала в актив контакты на международном уровне. А отработавший гонорар иноземный постановщик улетал, даже не обещая вернуться, что опять-таки всех вполне устраивало. Исключением стали француз Паскаль Лярю, вступивший в теплые дружеские взаимоотношения с коллективом Сергея Афанасьева, позволившие ему разыграть долгоиграющую партию с единственным авторским театром столицы Сибири, и итальянец Антонио Лателла, реанимировавший «Старый дом», в нынешней ипостаси которого было много имен и интернациональных проектов, но мало свежего воздуха.

Антонио Лателла — знаковая, если не сказать культовая, фигура последних сезонов. Итальянский мастер не просто осуществил на сцене «Старого дома» самую длинную постановку в истории города — шестичасовой спектакль «Электра. Орест. Ифигения в Тавриде». Он провел потрясающую работу с артистами. Создал спектакль-миф, спектакль-легенду, в котором европейский и русский театр пришли к общему знаменателю. Не опускаясь до пошлости и заигрывания, не идя на поводу и не потрафляя зрителю, итальянский режиссер умудрился сделать глубокий, концептуальный и в то же время доступный, понятный и приятный современному российскому зрителю сценический текст.

Второго подхода маэстро Лателла ждали с нетерпением, пристрастием и даже опаской: а вдруг магический дым «Трилогии» развеется и вместо театрального чуда на сцене «Старого дома» случится непоправимый провал? Тем более что текст был выбран крайне неудачно: «Пер Гюнт» Ибсена — с невероятным трудом перевариваемая отечественными подмостками норвежская махина с предельно далекой от русского духа философией и метафизикой.

На свет родился противоречивый, спорный, не лишенный проблем, но подлинный и живой спектакль
На свет родился противоречивый, спорный, не лишенный проблем, но подлинный и живой спектакль

И ВСЕ ЖЕ провала не было. На свет родился противоречивый, спорный, не лишенный проблем, но подлинный и живой спектакль, полемизировать о природе которого должно только на территории искусства. Последнее, увы, некоторым зрителям далось с трудом. И рунет рассыпался мелким твитом, подчеркнув отнюдь не дерзость создателей, а удивительную узколобость отдельных созерцателей, ограничивших просмотр четырехчасового спектакля первыми пятнадцатью минутами.

Но не буду забегать вперед. Напомню вот о чем. В отличие от европейского зрителя, которому видеть «Пера Гюнта» на драматической сцене приходится регулярно, российский зритель интерпретациями ибсеновской поэмы не избалован. Для большинства из нас «Пер Гюнт» — высокого слога литература и сюита Грига. И то, и другое от реальной поэмы Ибсена стоит далеко: стихотворный текст за архаичностью и ретушью перевода, а музыкальная фантазия за отказ композитора воплощать предложенный драматургом образ главного героя и лирический извод сюжета. Так что всем желающим увидеть на сцене «Старого дома» романтичного и залакированного «Пера Гюнта» придется несладко. И режиссер это прекрасно осознает: Лателла иронизирует над стереотипным восприятием поэмы в музыкальном оформлении спектакля и остроумно использует григовские мотивы в самых неожиданных ракурсах и вариациях вплоть до хеви метал обработок.

Для Антонио Лателла «Пер Гюнт» — какая-то своя, предельно откровенная и личная история, в которой нет места реверансам и экивокам. Бесконечно повторяющаяся трагедия человека, утопающего в эго, теряющего корни и самого себя, и в то же время история человечества, проделавшего отнюдь не славный путь, изгваздавшегося в кровопролитных войнах, рассматривающего людей единственно как средство для достижения целей, уничтожающего себе подобных ради власти и неиссякаемого источника ресурсов. Перечислять ошибки и отклонения от истинного пути можно бесконечно долго, тем более что сеньор Лателла любит смаковать и бичевать общественные пороки. Между тем финал этого вояжа вполне предсказуем — разоблачение, падение и глубокое отчаяние, выход из которого один — рerfectae сaritatis, совершенная любовь, сила человеческой любви, человеческого сострадания, которая в конечном счете и есть основа основ, центр и смысл, ось мироздания.

Сценография стародомовского «Пера Гюнта» монохромна и предельно аскетична — белое на черном. Приближенный к авансцене меловый перпендикуляр одним махом рассекает антрацит сценической коробки на две неравные части, дает пищу воображению (ибо сложно представить более многофункциональный цветовой символ) и диктует исключительно горизонтальное и фронтальное строение мизансцен, накрепко приковывающее внимание зрителя к «центру» драматического накала, отражающее метания и трагедию главного героя: духовный путь Пера Гюнта никогда не будет выстраиваться в вертикаль, уходить к или от бога. Судьба норвежского Одиссея разовьется строго по горизонтали. Слева — направо, справа — налево. Вечная качка среднего человека в среднем мире, которая чудесно обнаружится во втором акте, когда уже немолодой Пер, путешествуя на корабле, попадет в шторм и будет вместе с другими пассажирами странного судна исступленно и неистово биться о белую стену. До тех пор, пока не зашкалит темпоритм спектакля, пока зрителя буквально не замутит от сумасшедшей болтанки.

Возвращаясь к сценографии: единственная деталь «ударной зоны» изобразительного решения — плюшевая туша оленя в натуральную величину, выполненная в технике гиперреализма и, конечно же, вновь заставляющая зрительский мозг искать символистские подвыподверты. Как никак, едва ли не самое мифологически значимое животное в евразийской культуре, выдерживающее ворох толкований от проводника в потусторонний мир и ипостаси мирового древа до владыки преисподней и Богини Матери. Всем этим символистским богатством режиссер спектакля умело пользуется. Пер Гюнт (Анатолий Григорьев) является миру не с потолка. Буквально (ключевое для спектаклей Антонио Лателла слово; обладая хорошим чувством юмора и проникая в самую суть театрального искусства, итальянский постановщик на этой буквальности рождает самые эффектные и точные сцены) рождается из чрева гигантского и сильного животного. Под исступленные крики своей земной матери (Лариса Чернобаева), под пристальным стальным взглядом матери Природы (Валентина Ворошилова), под язвительные комментарии Diabolo, Мефистофеля (Сергей Дроздов) — еще одного лателловского персонажа, травестирующего масскульт, на свет выбирается, продирается человек. Новорожденный наг (а каким еще приходят в этот мир!) и слаб. В потрясающем пластическом этюде (хореография Франческо Манетти) — динамика, четкая графичность, скульптурность — он обретает силы, учится ходить, держаться на ногах и, обретая в лице матери верного помощника, «включает» ибсеновский сюжет. Здесь-то, пока герой не натягивает под материнской юбкой штаны, особо впечатлительные зрители держатся за сердце и рисуют в воспаленном воображении такие антиэстетические картины, которых в этом спектакле в помине нет.

Молниеносно прокручивая доработанные и адаптированные страницы пьесы (первые три акта играются в переводе Анны и Петра Ганзен, четвертый и пятый в авторском переложении итальянского драматурга Линды Дализи), Пер Гюнт совершает головокружительное путешествие из мира в мир, из века в век, из жанра в жанр. Из родной деревни перебирается в страшную сказку, из подземных пещер мчится в цитадель цивилизации, с царского трона бросается в дебри подсознания, из сумасшедшего дома летит в экзистенциальную бездну etс. Мучается, страдает, жаждет, достигает, теряет, ищет, снова теряет. Блуждает между «собою быть» иль «быть собой довольным», делает, как вздумается, и не умеет сделать так, как желает, жестом фокусника выуживает из себя пустоту и так и не решается ее заполнить. Во всех этих перипетиях воплощается образ абсолютно современного человека, в котором множество желаний и сверхсил при полном отсутствии стержня, содержания и опоры. Пер Гюнт в исполнении Анатолия Григорьева, чья актерская природа удивительно созвучна театру Лателла и камерному пространству «Старого дома», создает человека без лица и вместе с тем единого во многих лицах. Он меняется в едва заметном глазу рапиде, и каждый миллиметр этого «оборачивания» до предела раскрывает его актерский темперамент, демонстрирует несомненный талант исполнителя, мастерское владение искусством перевоплощения и внешней техникой.

На пути Пера-Григорьева встречаются десятки персонажей, провоцирующих героя на снятие/облачение очередного слоя, личины, оболочки (кому как нравится, Гюнт же предпочитает сравнение человека с луковицей), и многие из них — хвала педагогическому гению Антонио Лателла — не уступают исполнителю главной роли. Работая над созданием ансамбля, режиссер использует каждую каплю актерской индивидуальности, и творческая команда спектакля производит очень сильное впечатление. Невероятной мощью и глубиной, внутренней силой и твердостью наполняет свои образы выступающий вечным протагонистом и искусителем Пера Виталий Саянок (кузнец Аслак, Доврский дед). Очень эмоционально и четко прорисованы ключевые образы Осе и Сольвейг. Чуть эксцентричную мать и кроткую и непорочную возлюбленную главного героя, воплощение женственности и красоты, Душу мира играет Лариса Чернобаева. Именно сцены с ее участием остаются на подкорке — душераздирающие, пронзительные, нежные. Хорош Мефистофель и Пуговичник Сергея Дроздова, пустившего свой нестандартный тембр голоса на выплавку чудесного инфернального персонажа. Ярки и сценически эффектны героини Светланы Марченко и Анастасии Паниной. Выразительна звуковая партитура образа Вдовы в исполнении Олеси Кузьбар.

Отдельной строкой стоит работа художника по костюмам. Итальянка Грациелла Пепе поставила героинь на сногсшибательные каблуки, одела девушек в сексуальное и игривое нижнее белье. Прибавьте к этому красивейшие платья, сочетающие помпезность исторического костюма и авангардность силуэтной формы, пародийные и фантазийные наряды, игру со штампами и умение наделять смыслом безликую повседневную одежду.

Если учесть тот факт, что костюмы и сценография дополняются удачной световой партитурой, густая атмосфера морока и наваждения сопровождается резкой сменой регистров, высокое переплетается с низким, красота — с уродством, а цельные актерские работы увенчиваются лавиной режиссерских находок, ходов и перекличек, то «Пер Гюнт» Антонио Лателла мог бы считаться идеальным спектаклем, но это не так. В спектакле слишком много всего, начиная от умножения миров и избытка физических действий и заканчивая концептуальным ералашем и неровностью сценария (трехчастное деление самой пятиактной пьесы плюс два абсолютно стилистически несхожих акта спектакля), что утяжеляет восприятие, но, главное, не позволяет актерам равномерно распределить собственные силы. На пути к финалу команда спектакля, а вместе с ней и зритель, успевает несколько раз захлебнуться, получить кислородное голодание и со свистом набрать в легкие новую порцию воздуха. Первому пришествию «Пера Гюнта» на новосибирские подмостки сей момент явно мешает.

Марина ВЕРЖБИЦКАЯ, «Новая Сибирь»

Фото Андрея ШАПРАНА

Whatsapp

Оставить ответ

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте, как обрабатываются ваши данные комментариев.