Дмитрий Рябов: Я бы хоронил литераторов за оградой кладбищ

0
1332

На вопросы «Новой Сибири» отвечает бывший актер и нынешний литератор, в свое время сочинявший стихи в этой газете в качестве штатного поэта. 

Дмитрий Рябов окончил Новосибирское театральное училище, в начале 90-х работал в театре «Старый дом» и Нижнетагильском молодежном театре. В 2000-х годах начал заниматься драматургией и основал (совместно с Кристиной Кармалитой) товарищество сибирских драматургов «ДрамСиб». Последние пять лет работает в журнале «Сибирские огни» редактором отдела общественно-политической жизни.

— Ну и что? С чего начнем-то, Дмитрий Геннадьич?

— Не знаю. Ты первый начинай, Васильич, почему я-то?

— Хорошо, давай я. А то ты опять начнешь развивать любимую тему, что все суета сует, что мир катится в тартарары и нарастает энтропия…

— С чего бы это? Энтропия в мире ничуть не нарастает. Она начинает нарастать не в мире, а в головах, да и то только в определенном возрасте, когда надоедает все время повторять одни и те же действия. В соответствии со старым анекдотом возникает желание как можно медленнее спускаться с горы.

— «Сидя на высоком холме…» помню, а вот что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду анекдот. Когда на горе стоят два быка, и молодой бык суетливо предлагает быстренько спуститься вниз и покрыть симпатичную телку. А старый отвечает: «Нет. Сейчас мы о-о-чень медленно спустимся и покроем сразу все стадо».

— Как я понимаю, у тебя в планах какие-то очень масштабные мероприятия?

— Я пока просто стою на горе.

— Ну да, смотришь по сторонам и каждый раз по итогам событий поясняешь: «А я ведь предупреждал, Васильич».

— Васильич, это потому, что я по гороскопу Рыба и у меня развит дар интуиции. Я в жизни многих и о многом предупреждал. В том числе и бывшего редактора «Сибогней» Владимира Берязева, кстати…

— Ты вот, Дима, долго был поэтом, а потом неожиданно переквалифицировался в драматурги. Тоже это предвидел?

— Тогда все слишком быстро произошло. Началось с того, что мне позвонил Юра Чепурнов, известный тебе актер театра Афанасьева, и сказал, что нам нужно пьесу написать за десять дней, потому что за нее пообещали каждому по тыще евро. На мой вопрос, почему за десять дней, и почему именно мы, Юра ответил, что Сергей Николаевич сказал, что надо очень срочно, а больше таких дураков он в городе не знает.

— Может быть, «талантливых дураков»?

— Нет, это не уточнялось. Так мы и написали «Ассакамури», она пошла и позже еще в нескольких театрах ставилась.

— У меня до сих пор лежит неопубликованная рецензия «Ассакамури как сколопендра новосибирской сцены».

— Да, там были наркотики, бандиты, гранаты на сцене взрывались… Хотя мне больше всех нравится наша совместная пьеса «Карма», где были и криминал, и двести тысяч долларов, и мистика, и оживающие трупы. Там у нас бандит с заложницей меняются телами... Да много всего было. Но Сергей Николаевич, прочитав пьесу, подытожил: «Бездна таланта, потраченного хрен знает на что». Ставить категорически отказался, хотя нам было очень интересно, как можно поставить на сцене «телесериальную» историю.

— Что же там Афанасьеву-то не понравилось?

— Не знаю, мы сами до сих пор в недоумении

— Ну а если серьезно?

— Серьезно не получается… Вот Женя Рогулькин — смелый режиссер, взял актеров-любителей и поставил эту «Карму» года три назад в ДК им. Октябрьской революции. Правда, сразу после этого он быстро уехал из города, теперь в Омске главный режиссер в ТЮЗе. Но «Карму» ставить больше не хочет.

— После второй «Кармы», наверное, ему прямая дорога куда-нибудь в Купино.

— А вместе с Чепурновым мы еще несколько пьес написали. Например, «Продавщицы весны» — про девушек по вызовам, ее Миша Медведев в Доме актера ставил когда-то…

— Еще у вас было коммерческое произведение к юбилею Бородинской битвы.

— Про войну 1812 года. Накануне годовщины этой войны я обнаружил, что драматургического материала на эту тему совсем мало: «Кутузов» 1943 года и знаменитый мюзикл «Давным-давно». Вот мы и решили заполнить нишу, сочинив текст, так сказать, ритмизированной прозой. И в целом маркетинговый ход удался — пьеса прошла в пяти или семи театрах.

— Да у нас в городе столько театров не наберется.

— Я всю страну имею в виду — и Кострому, и Калининград. Жалко только, что она в следующий раз только через 50 лет может пригодиться.

— Какая разница. Все равно в театре, как говорил Шариков, одно дуракаваляние.

— Не без того. Как и в литературе, кстати. Я бы вот и литераторов, как актеров, по старой традиции хоронил за кладбищенской оградой.

— И драматургов?

— Этих — в первую очередь! Ты вот это в заголовок вынеси: «Я бы хоронил литераторов за оградой кладбищ».

— Но ведь еще не так давно писатели были властителями душ, душеведами, — Гоголи, Толстые и Солженицыны. А теперь остались Пелевины, Акунины да Прилепины.

— Мы, Васильич, с тобой в те времена не жили, неизвестно, какими все они на самом деле были крутыми душеведами…

— Ну а как же Достоевский, который публиковал свои дневники и зарабатывал на этом?

— Тогда интернета не было, а сейчас в «Фейсбуке» черта с два бы что этот Достоевский продал.

— Вот ты, как Рыба по гороскопу, любишь прогнозировать. Но обычно твои прогнозы сводятся к тому, что рано или поздно всех культурных деятелей повесят на фонарях.

— В случае если мы дойдем до крайней степени толерантности, так и будет. А как ты хотел? Я уже давно говорю, что сейчас название пистолета ТТ можно расшифровывать как «тотальная толерантность».

— Ты мне-то голову можешь и дальше морочить, а вот читатели могут и вправду купиться на эти твои провокации.

— И хорошо, пусть верят, хуже не будет. «Тотальная толерантность» — это никакие тебе не шутки. Например, в нынешних окололитературных дискуссиях о феминизме все чаще используется риторика, очень напоминающая статьи из газеты «Правда» 80-летней давности: «Проклятые выползки свили гнездо…», и тому подобное. Таким странным образом прогрессивное человечество понемногу превращается в какую-то тоталитарную кальку.

— Может, пока еще в только в авторитарную?

— А хрен редьки не слаще. Что феминизм, что этот… эл-дэ-гэ… как его там…

— ЛДПР?

— Да нет, я про ЛГБТ. Ну и про расизм и про много еще что. Главное, что принцип «Добро должно быть с кулаками» нынче возводят в высшую стадию, когда всех несогласных проще перевешать, чем перевоспитать. Это, наверное, тоже подход, но подход кронштадтских матросов, которых ненавидят и либералы, и патриоты. Может быть, конечно, это только я так вижу общую картину, на самом деле все по-другому, все у нас хорошо.

— Ну, с агрессивной толерантностью — это вопрос, скорее, к Америке. У нас не так уж пока все это процветает.

— Неразвито только в реальной жизни. А вот в «Фейсбуке» вполне себе растет и расцветает. Вон, погляди, сколько дискуссий на эти темы. Скажем, взять того же Токарева. Если покопаться в его биографии и выяснить, что у него, предположим, жены не было или домыслить что-то подобное, представляешь, сколько можно нагородить? Сразу станет понятно, что одно из «Т» в «ТТ» — это точно транссексуалы.

— Да, сейчас стало модным переосмысливать в этом духе стихи военных поэтов. Ели два бойца спят, обнявшись в холодном окопе, — с ними ведь все сразу ясно. Кому-то.

— «Согрею ладони я над дымящейся кровью твоей…» — тоже тема для инсинуаций. Кстати, я думаю, что постмодернизм в этом смысле был поблагороднее — он разве что мог пошучивать над этими темами.

— Постмодернизм мы уже проходили. А вот скажи, что на данный момент происходит в литературе? Вопросик — мало не покажется.

— Вот мы сейчас сидим, Васильич, в книжном магазине «Капиталъ», где вокруг чертова куча книг, и я думаю: «Ну и что мы можем всему этому противопоставить?». Поскольку по большому счету все уже написано до нас, на полках — миллион раз использованы 36 вариаций сюжетов, которые когда-то француз Польти обозначил. У кого-то получилось лучше, у кого-то хуже, у кого-то совсем плохо. Но, честно говоря, конкурировать с ними нет большого желания. Помнишь, когда-то поэт Самойленко на нас ругался: почему вы так мало пишете, собаки? А куда больше-то — вон вокруг тыщи полок с книжками…

— И везде надписи «Уценка». Но ты ведь, Дима, не оставляешь надежды, «не убираешь ладони со лба» — вот, говоришь, прочитал чуть ли не весь список премии… как ее там…

— «Национальный бестселлер».  Надо все-таки читать современную литературу, чтобы  более-менее адекватно ее оценивать. А не так, как оценивают Борхеса: «Банановая каталажка» — и все. Вот я и почитал много чего из бестселлеровского списка.

— И каковы результаты прочтения?

— Как говорил все тот же Шариков: «Да не согласен я».

— «С обоими»?

— Да, со всеми. Даже одна из финалисткок Погодина-Кузмина мне показалась как-то не очень: пятидесятые годы, какие-то шпионы…

— «Контрреволюция одна»?

— Да, Полиграф Полиграфович точно формулировал. А вот «Земля» Елизарова мне понравилась. Правда, в конце у него вылезла крутая филологичность, а она, на мой взгляд, там совершенно лишняя. Подчеркиваю: на мой взгляд. А что касается состояния поэзии, то могу сказать, что мы сейчас переживаем возвращение поэта Эдуарда Асадова, молодежь его читает. Можно даже догадаться, почему: эти стихи очень напоминают «статусы» в соцсети «ВКонтакте».

— Это типа имиджевый эпиграф к собственному «нику»?

— Да, что-то красивое, глубокомысленное, но не имеющее никакого смысла. «Чем темнее ночь, тем ярче рассвет», «Люби меня как я тебя, глазами голубыми». Именно такой и Асадов — вроде как простой, но с претензией на философичность. Плюс пафосность — именно то, что любят в соцсетях.

— У него ведь к тому же много сюжетных стихотворений, а не про пейзаж за окном, описание которого на третьей строфе вводит в тоску.

— Ты ведь знаешь, что и про пейзаж за окном можно написать интересно. Хотя, конечно, мало у кого это получается. Основная претензия к молодым поэтам…

— Что такое «молодые поэты»?

— Допустим, люди 35 лет. Собственно, какие они молодые… В этом возрасте кое-кто уже дивизиями командовал… Так вот, сидит в них какая-то непреходящая унылость — причем унылость какая-то неупругая. Вот у того же Бродского полно унылых стихов, но они ведь как пружины. А тут какая-то белая каша, размазанная по чистому столу, да и каша-то какая-то остывшая, с комочками. Может, конечно, это такой современный тренд: если пишет и плачет — значит, уже поэт. Хотя, согласен, в поэзии, как в кулинарии, сосуществуют и простой черный хлеб, и брокколи с котлетой.

— Как-то мы с тобой быстро с Парнаса до котлет скатились.

— Я думаю, что настоящая поэзия как вышла из магии, так магией и осталась. Можно ведь написать стихотворение с рифмами, мыслями и даже прекрасными образами, но в итоге получится полное говно. Никакие аллитерации не спасут. Я не буду приводить сейчас примеры и называть фамилии… А можно написать кривенько-косенько — и выйдет прекрасно. Объяснить этот фокус совершенно невозможно.

— Да, у того же Александра Блока иногда идут сплошь бессовестные глагольные рифмы, а в результате получается шедевр.

— Поэтому выучить на поэта в литинституте совершенно точно невозможно, и хвастаться тем, что умеешь писать в силлабо-тонике про Родину — неправильно. Хотя, кстати, и такие стихи могут быть хорошими. И если кто-то сел сочинять верлибр, например, про педерастов — это вовсе не означает, что он не может получиться прекрасным. Если там присутствует магия. Все-таки, повторяю, в поэзии есть что-то шаманское, но процесс не обязательно сопровождать плясками и питьем настоя из мухоморов. Ты ведь знаешь, что когда текст не сконструирован, но зато в нем есть легкое дыхание, как выражался Бунин, это ведь сразу чувствуется.

— Допустим, понятно это не каждому читателю.

— А читателю и не надо понимать, «легкое дыхание» он ловит на подсознательном уровне: ему это просто нравится, а почему — объяснить не может.

— В середине 90-х годов в газете «Новая Сибирь» специально для тебя была введена ставка штатного поэта. Наверное, немногие в России могут таким похвастаться.

— Насколько я помню, я все же был штатным поэтом ПАН-клуба газеты «Новая Сибирь», этой пресловутой литературной группы. И в этом статусе я проработал года четыре, да. Хотя даже в те годы я хорошо видел, что несколько человек в России пишут стихи лучше, чем я… Ну, это не вы, мои коллеги, конечно, были, но все-таки это немножко угнетало, ведь хотелось быть одновременно и Есениным, и Высоцким. Правда, было понятно, что Москва меня не примет: когда я поступал в литинститут в 93-м году, покойный Евгений Долматовский в рецензии на мои тексты написал, что это не стихи, а балаган. Зато эта рекомендация очень помогла при приеме в ПАН-клуб. А стихи мои пан-клубовские действительно были хорошие, хоть и отчасти «юмористические», они до сих пор, когда я их читаю, «заходят».

— А читаешь ты их, кстати, на выездных встречах с читателями «Сибирских огней», насколько я понимаю. Расскажи, как ты оказался в штате сибирского литературного журнала.

— В «Сибирские огни» я попал просто. Когда у них произошло то, что произошло, и Щукин стал главным редактором, я туда зашел и предложил Михаилу Николаевичу печатать в журнале сибирскую драматургию, потому что мы с Кристиной Кармалитой как раз занимались развитием проекта «ДрамСиб». Разговор закончился на «давайте попробуем», но потом он мне позвонил и говорит: «А ты не хочешь повыводить журнал в общественное информационное пространство?» Вот с тех пор мы всем этим и занимаемся. Говоря казенным языком, реализовано много проектов — от организации встреч с писателями в библиотеках Новосибирска, НСО и других регионов до проведения ежегодного Совещания сибирских авторов и вручения премии журнала «Сибирские огни». Это я так скучно выражаюсь, но на самом деле все это ужасно интересно, и говорить об этом можно долго. Но, думаю, в следующий раз, да?

— Что-то я не вполне уверен. Мы, кстати, отвлеклись от темы ПАН-клуба, давай вернемся к этой группе неадекватных литераторов. Ты уже как-то раз вспоминал в интервью, что у тебя даже в трудовой книжке записано: «Премирован бутылкой коньяка». Как складывались трудовые будни, когда поэту нужно было кровь из носу каждую неделю сдавать хотя бы по одному стихотворению?

— Да не просто по стихотворению — оно должно было быть хо-ро-шим, чтобы приемщик произнес доброжелательное «хм». Конечно, приятно было, что фиксированная зарплата, что прямо таки державинская должность, но ведь надо мной стояли два начальника — ты да управляющий делами Георгий Селегей. Именно вы и растоптали тогда во мне поэта. Я ведь до сих пор испытываю идиосинкразию к написанию стихов. Сейчас уже меньше, правда, но все-таки. За эти годы я отвык от вольного полета духа, которым пользуется, к примеру, поэт Слава Михайлов, а приучился к пошлой поденщине: когда знаешь, что газета выходит в пятницу, и в четверг — хочешь не хочешь — сочини и принеси свое творение в редакцию на бумажке. Ведь ни компьютеров, ни емейлов тогда не было.

— Настрадался ты в «Новой Сибири», как я вижу.

— А то. Хотя помогала, конечно, атмосфера бесшабашная, которая царила тогда в газете, помогали и бабушки, которые торговали на «Студенческой» магическим зельем в виде водки. Так в памяти и осталась эта атмосфера 90-х (водки, лихости и ветра) — для поэзии самая что ни на есть питательная. Многое в тех текстах, разумеется, было построено на постмодернизме. Ведь тогда люди еще очень доверчиво относились к тому, что писалось в прессе, вот мы этим и пользовались. Это сейчас вокруг сплошной хайп, никто ничему не верит.

— Да, пытались ломать стереотипы с переменным успехом. Я помню, как ты однажды опубликовал фальшивый опрос об отношении сотрудников газеты к ПАН-клубу. Там был такой отзыв — цитирую по бумажке: «Рябов утром пьет два стакана водки, Селегей — три, а Ахавьев курит анашу, зато вечером Ахавьев пьет шесть стаканов водки, Селегей — семь стаканов, а Рябов колется героином».

— Вот-вот, у кого-то в памяти и отложилась примерно такая ложная картина. В том опросе еще наши жены говорили, что будто бы мы все деньги пропиваем, и им приходится продавать свои бриллиантовые колье и диадемы, чтобы не голодать. Да, это была горькая самоирония, но зато, помню, было очень приятно, что всю эту галиматью публиковали в газете тиражом тысяч 30, что ли, экземпляров. Да и вообще у нас тогда было полно шуток на грани фола, а то и с фолами: недавно случайно наткнулся на какой-то старый номер, гляжу — а там где-то в тексте «пошел на…» — совершенно спокойно.

— Ну, тут гордиться особо нечем.

— Да дело не в этом. Думаю, что дело тут даже не в молодости. А именно в ветре. Сейчас совсем другая атмосфера, безветренная.

Александр АХАВЬЕВ, «Новая Сибирь»

Фото из архива Дмитрия РЯБОВА

Whatsapp

Оставить ответ

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте, как обрабатываются ваши данные комментариев.