Михаил Паршиков: Я тогда делал что хотел и сейчас делаю что хочу

0
1414

Знаменитый новосибирский график и плакатист рассказывает о своей работе в эпоху социализма, о журналах «Америка» и «ЭКО» и о том, как жизнь превратила его в «чистого» графика.

МИХАИЛ Паршиков, отметивший на днях свой 68-й день рождения, известен в городе как художник яркий и непокладистый — причем «непокладистый» как-то даже образцово-показательно — это сразу видно и по его работам, и по внешнему виду: в нем всегда было что-то от классического образа «врага народа» (в лучшем смысле этого определения); стоит заглянуть один раз в эти серые глаза, и сразу поймете, с кем имеете дело. Информацию о его победах в российских и зарубежных выставках и конкурсах и о кураторстве над новосибирскими и региональными художественными проектами легко можно получить в интернете. А сегодня разговор пойдет о не менее серьезных вещах, пусть и в не слишком серьезной форме.

— Михаил, насчет независимости твоего характера и даже имиджа мы поговорим чуть попозже. А вот с чего бы лучше начать, как-то не соображу.

— У тебя, я вижу, есть специальная бумажка с вопросами. Какой там первый?

— Первый — не самый умный, насчет фамилии Паршиков.

— Ну вот давай с этого и начнем. В отличие от некоторых других, которые знают своих предков до седьмого колена, я ни разу не ковырялся в родословной, поэтому не могу, как все, заявить, что я тоже из столбовых дворян. Ну не знаю я, что делала моя родня при Иване Грозном и Петре Первом... По папиной линии я из тульских, по материнской — с Поволжья. Мамин папа, Сергей Иосифович, был ростом под два метра, в Первой конной рубал в капусту бело- гвардейцев, за что был награжден серебряными часами за храбрость, ныне утерянными, и поцелуем Буденного: «А дай-ка я тебя, Серега, расцелую!..» Куда-то глубже историческая память не проникает. Ну а насчет фамилии… Одна бабушка у меня была просто Иванова. Она как-то раз рассказывала, как в детстве шла где-то в чистом поле со своей мамой, и вдруг та останавливается и говорит, показывая на какой-то бугорок: «А здесь, дочка, лежит твоя бабушка…» Вот тебе и родословная.

— И это все, что можно сказать насчет фамилии?

— Когда-то давно я полазил по разным сайтам, обнаружил шесть или восемь однофамильцев, что, собственно, не так уж и много. В архитектурном университете работает Володя Паршков, так с ним мы постоянно препираемся по поводу того, у кого фамилия правильная, а у кого неправильная.

— Похоже, нет у тебя желания найти дворянские корни.

— Нет, спасибо. Хватит того, что у меня в друзьях в Фейсбуке записан предводитель российского дворянства князь Андрей Кириллович Голицын.

— Второй вопрос на этой бумажке — немного умнее: тоже о происхождении, но уже профессиональном, архитектурном. У нас в стране из архитекторов вышли и поэт Вознесенский, и музыкант Макаревич, а в Новосибирске кого только ни встретишь с этим образованием — и фотографов, и поэтов, и художников, как вот ты, Михаил, к примеру.

— Когда я заканчивал десятый класс, а это был 1969 год, папа взял меня за пуговицу и начал с большого родительского аванса: «Миша, ты вроде парень неглупый…» И далее нарисовал простую схему. Поступление в сельхозинститут, где он руководил кафедрой, занятия научной работой со второго курса, после окончания — поступление в аспирантуру и защита кандидатской.

— Заманчивая перспектива.

— Понятное дело, если учесть, что кандидат наук в 70-х годах получал очень приличную зарплату. Но я уперся. Хотя, конечно, тогда плохо понимал, зачем мне идти на архитектуру и зачем вообще она нужна прогрессивному человечеству. Скорее всего, у меня просто был какой-то внутренний позыв получить общее культурное образование. Ведь на факультете нам помимо рисунка, живописи и скульптуры преподавали историю архитектуры и историю искусств.

— Тяга к прекрасному уже тогда не давала покоя?

— Кстати, о прекрасном. Папа мой по совместительству был еще и секретарем институтской парторганизации, и ему по рангу была положена подписка на журнал «Америка», где много чего публиковали… особенный интерес вызывали у юного школьника материалы культурного содержания.

— Так вот из какого места начали расти корни вольнодумства!

— Этот не всем доступный журнал у нас появился в 1959 году — его нам приносила в виде бандероли специальная почтальонша. Однажды она даже осторожно попросила у отца разрешения посмотреть, что там внутри.

Повзрослев, я стал восстанавливать эту подшивку, начиная с номеров, когда «Америка» была еще большого формата. Кстати, когда-то гораздо позднее, когда журнал уже закончил свое существование, я купил в «Букинисте» один из первых номеров, знакомый мне с моего детства.

 — Вернемся к профессии... после окончания Сибстрина тебе, как всем выпускникам,  пришлось стать проектировщиком типовых объектов?

— Я отработал четыре года в организации СибЗНИИЭП — на левом берегу, рядом с тепличным хозяйством.

— НИИ — всем понятно, а как остальное расшифровывается?

— А тебе это надо?.. Просто СибЗНИИЭП. НИИ экспериментального проектирования. К этой аббревиатуре отдельные остроумные сотрудники добавляли еще и «ЖОПС», что в переводе на нормальный человеческий язык означало: «жилых и общественных зданий и сооружений». Попал я в мастерскую №  4, которая занималась проектированием для города Нижневартовска и с 1975-го по 1979 успел поучаствовать в одиннадцати проектах — от точечной застройки и «привязки» жилых пятиэтажек до проектирования микрорайонов.

— И как оно, работать над унылыми типовыми проектами, стараясь оставаться честным  архитектором?

— Просто застрелиться можно было от всего этого. Да как там можно было оставаться честным и порядочным… Приходит ко мне как-то главный архитектор проекта Борис Михайлович Свирский и говорит: есть, мол, для тебя почетное задание — нужен  проект бани с сауной для бердского завода «Вега». И вот я чуть ли не каждый день после шести вечера сижу и занимаюсь этой баней для создателей лучшей радиотехники в СССР. А потом однажды ГАП Свирский снова подошел, глянул на мои достижения и говорит: «А теперь, Миша, я покажу тебе, что сделал я!» В общем, оказалось, что проектом, в отличие от меня, он занимался не после шести часов, а до. И поскольку у него рабочего времени было больше, чем у меня нерабочего, Миша был посрамлен.

— После этого обидного случая и возникло желание сменить профессию?

— После, но не сразу. В 79-м мне удалось съездить по вызову в Польшу, после чего я никак не мог включиться в работу, и когда мне надоели бесконечные замечания начальников, я не придумал ничего лучше, кроме как положить на стол заявление об увольнении... Да, молодой был, дурной. И в итоге оказался на улице в качестве безработного. Как ты помнишь, тогда оказаться в таком положении — совсем не то, что сейчас.

— Помню. Лицам, ведущим паразитический образ жизни в течение четырех месяцев, по 209-й статье УК светили исправительные работы до четырех лет.

— Вот-вот. И тогда через месяц я оказался на должности проектировщика в Новосибирском отделении Худфонда СССР. То ли на втором, то ли на третьем году работы в фонде я связался с «плохими ребятами», которые занимались газетной и журнальной иллюстрацией, карикатурой и плакатом. Это прежде всего были Сергей Сергеевич Мосиенко, художественный редактор журнала «ЭКО», к кому впервые меня привел и познакомил дизайнер Эдмонд Яковлевич Керзон, и художник-плакатист Владимир Петрович Мандриченко... Вокруг них консолидировалась творческая молодежь Новосибирска. Это было время знаменитого академгородковского журнала «ЭКО», и тогда же Мандриченко проводил в жизнь различные инициативные проекты в жанре плаката. В 1983-м состоялась выставка новосибирских плакатистов в ЦК ВЛКСМ, плакатисты стали ездить на творческие дачи СХ России и СХ СССР, участвовать в российских и международных конкурсах плаката и получать на них заслуженные награды.

— И как долго вы вот так занимались «чистым» плакатом?

— Сейчас подумаю… В первый раз Мандриченко и Мосиенко поехали на творческую дачу «Дзинтари» в Юрмале в 1983 году, а закончились наши плакатные дела в 91-м. Выходит, лет семь-восемь. Кстати, таких «дач» у Союза художников России и СССР в те времена было несколько, не только всем известная «Челюскинская». Плакатисты ездили в «Байкал» и в «Горячий ключ» под Краснодаром, в литовскую «Палангу» — там я побывал зимой 1988 года. И еще разок я был в Юрмале, но это уже Латвия.

— Как я погляжу, при советской власти художникам-то жилось припеваючи.

— Вообще-то, чтобы вот так запросто разъезжать по дачам, нужно было показывать стабильные высокие результаты. И именно по этой причине московское начальство относилось ко мне вполне лояльно и на финише социализма пускало на дачи два раза в год.

— И как, скажи, пожалуйста, сочетается нынешний дерзкий и независимый, с косой за плечами, график Паршиков с его дипломом конкурса «На страже мира и социализма»?

— А вон погляди — этот призовой плакат «Ниве жизни — жить!» до сих пор украшает угол моей творческой мастерской. Тот самый, который занял третье место, за что мне денег дали много…

— Это сколько — «много»?

— 350 рублей, две зарплаты тогдашнего плохого инженера или одна зарплата хорошего.

— В какой-то не такой этот плакат сделан манере, не свойственной Паршикову.

— Да, в несвойственной, и что с того? Мы тогда все плотно сидели на аэрографе, куда нас успешно подсадил «Петрович» Мандриченко. Тогда я по большому счету делал что хотел. Да и сейчас, вообще-то, делаю что хочу… А диплом третьей степени у меня хранится в отдельной папочке — он знаменит тем, что подписан самим Борисом Ефимовичем Ефимовым, которого я не только видел живьем, но еще и с ним разговаривал.

— Тут, наверное, следует пояснить, что Бор. Ефимов (как он подписывался) — это знаменитый советский карикатурист, доживший до 107 лет и переживший всех своих коллег наподобие Кукрыниксов.

— Продолжаю. Однажды я отвозил работы новосибирцев на первую всероссийскую выставку сатиры и юмора. Это был 1986 год. И вот захожу я на выставком, а там посреди зала стоит стол, прямо как на Тайной вечере, а в центре — Ефимов. Причем сидит так, что сразу видно: правит бал он один, остальные только присутствуют. Линзы у него на очках были сантиметра в три толщиной, так что он подносил работу к глазам и начинал буквально носом по ней ездить. Со всеми картинками он распорядился «паритетно»: половина проходила на выставку, половина возвращалась авторам. Приятно было, что великий мастер поинтересовался «Кто?.. Откуда?.. Из Сибири?.. Обалдеть!..» Так обаяние личности связалось с подписанным Ефимовым дипломом, что и остается в моей памяти до сих пор...

— С 86-го оставалось всего лет пять до того, когда цирк уехал, а клоуны остались. Это я не буквально, такая форма речи.

— Не знаю, как там насчет цирка, но перестройка точно накрылась и развалилась вся старая система — вместе с идеологией, которую мы, собственно, и обслуживали. Я тогда «завязал» с авторскими плакатами — ну не делать же их было исключительно для себя, любимого. И это было ошибкой...

— В смысле, решил не работать «в стол», как это называлось при старой власти?

— Да, решил. А если бы поступил по-другому, сейчас, может быть, у меня накопилось бы листов сто авторского плаката: хочешь — выставляй в России, хочешь — за рубежом. Но, увы, такого не случилось, и с тех пор по жанру я стал чистым графиком. Помимо творческой работы я занимался прикладной графикой, знаком и логотипом, появился опыт работы в проектировании печатных средств массовой информации. Заказной работы было очень много в диких 90-х, она была, правда, копеечной, но зато в большом объеме и иногда даже за валюту. Газета «Наблюдатель-Коммерсант» агентства новостей «Сибирь-Пресс» —  единственное место работы в моей жизни, где я два раза получал зарплату в долларах. Два раза! В 96-м году, кажется. Начальники «нарыли» на зарплату доллары, рублей не было... Помню, была удивительная ситуация, когда двум девушкам журналисткам, нежным и хрупким созданьям, выдали купюру в сто баксов на двоих. А на дворе уже был вечер, жили они обе в Академгородке и ехать туда им было не на что. Вот стояли в коридоре эти созданья и буквально слезами уливались…

— Слезами уливались не только хрупкие созданья. В 1998 году мы вместе с тобой делали дизайн и верстку какого-то финансового журнала, а в день, когда его отправили в печать, случился августовский дефолт. Естественно, издание моментально потеряло даже малейший смысл.

— Насколько помню, тогда что-то потерял и я. К счастью, в те годы «кидали» не каждый раз. Я, например, много тогда занимался разработкой логотипов. В новогодние каникулы, бывало, сидишь и прикидываешь — а сколько успел сделать их за год: «Девять? Десять? Это неплохой результат…» Здесь ведь, как и в любом другом деле, постепенно накапливались наработки, так что иногда фирменный знак я мог собрать даже за сутки… Хотя и сейчас мы находимся все в том же варварском капитализме, где почему-то все еще очень много людей, которые пытаются решить свои производственные проблемы за твой счет. Иначе говоря, предложить тебе работу за бесплатно.

— Можно подумать, что в 80-х было принципиально лучше. Мне что-то сильно не верится, что тогда у плакатистов жизнь шла так гладко и беспроблемно.

— Ха-ха. Было всяко. Когда я оказался на «Челюхе» в первый раз, оказалось, что там нужно отчитываться о проделанной работе, и на каком-то этапе проводится просмотр эскизов. А я со своими молодыми амбициями решил: «Чё там эскизы! Я готовый плакат покажу и сразу прозвучу гордо!» Разделил вертикальный формат пополам, написав посередине крупно «УРОК ИСТОРИИ», сверху нарисовал шесть фашистских железных крестов с надписями «За Париж», «За Брюссель»…

— «За Варшаву».

— Ну, разумеется. А снизу шесть березовых крестов — настоящие заслуженные награды, на которых было написано «За Москву», «За Сталинград», «За Киев»…

— Подозреваю, что тему железных и могильных крестов за время Великой Отечественной уже пару раз успел обыграть тот же Бор. Ефимов. 

— Ты, я вижу, пытаешься меня запутать, но я с тобой спорить не буду. Так вот, предъявляю я на просмотр свой «Урок истории», а комиссию возглавляет главный художник «ЦК КПСС-плакат» Олег Масляков…

— …Известный изображениями плакатных красных мужиков с серпами, молотками и теодолитами…

— Я уже сказал, что у тебя не получится меня запутать. Так вот. Этот человек, ветеран войны, кстати, смотрит и говорит: «Михаил, а что это вы тут прославляете победы фашистских оккупантов?» Я два раза пытался ему объяснить логику плаката, но оба раза не сработало. И когда я возвращаюсь на свое место, мой сосед толкает меня в бок: «Миша, ты что, на дачи больше ездить не хочешь?» Ну, потом я, правда, все переделал, оставил всего по одному кресту сверху и снизу — после чего плакат приняли на всероссийскую выставку «Мир отстояли, мир сохраним». Но зато москвичи меня запомнили, что было весьма неплохо...

— Сергей Мосиенко мне недавно намекал, что вы с ним планируете совместную выставку и что ты со своей стороны предлагаешь использовать пространство под какие-то геометрические объемы.

— Насчет «планируем» — слишком сильно сказано. Хотя, конечно, идея трансформации выставочного пространства — это сейчас идея номер один. Я просто ненавижу так называемые «плоские» выставки, когда художники нарисованные ими шедевры развешивают красиво по стенам. А как-то по-другому все устроить — тямы не хватает.  Ну да, запланирована у меня на ноябрь выставка в художественном музее. Там будут работы разных лет и плакаты — те, что уже есть, и новые. Желательно, чтобы этих новых листов было штук десять. Неплохо было бы еще там шандарахнуть парочку крупных форматов. Вот только кто ж его знает: состоится ли вообще эта выставка в наши тяжелые времена, или не видать мне ее как своих ушей.

— А что за выставочный повод?

— Повод вот какой. Задумана она была в связи с 50-летием со дня проведения моей первой «персоналки» в 1970 году в святом месте — отделе комплексного проектирования Специального художественно-конструкторского бюро — на внешней стороне гардероба, загородочки с фанерным каркасом. Не вспомню уже сейчас — кто, но какой умный человек придумал там развешивать выставки. Выставлялись там Шуриц с ранней живописью, Керзон с фотографиями новосибирской домовой резьбы, живописец Михаил Шапиро, ныне живущий в Торонто, дизайнер Виктор Шкаруба... Вот и я стал в план и открыл на этом гардеробе свой первый вернисаж — рисунки и графику. Было мне тогда 18 годков и я учился на вечернем факультете в Сибстрине.

— А нынешняя выставка по структуре будет самой, так сказать, традиционной, как все делают?

— Обычно мои выставки отличаются тем, что я их планирую весьма и весьма предметно. Прежде всего рисую план зала, после чего располагаю свои картиночки по имеющимся простенкам. В нынешнем зале, носящем гордое название театрального, если не соврать, четыре двери и три окна — проемов очень много, а простенков еще больше, есть над чем подумать на предмет контакта с пространством.

— Ну вот зачем же тогда говорить об утраченном энтузиазме?

— Что-то конечно, я до сих пор придумываю, по привычке. Вот, погляди — там в углу «Приключения «Черного квадрата»: квадрат Малевича немного трансформируется, переносится в другое пространство, получается такая штука: квадрат в виде почтового конверта… А справа — графика совершенно другого рода: заснеженный оперный. Захотелось — изобразил. Да, ты правильно говоришь: не характерно для меня. Но и то, и другое — моих рук дело.

— Михаил Владимирович, предлагаю закончить наш разговор на какой-нибудь значительной ноте, в стилистике «В мире мудрых мыслей». Не слабо?

— Ну что же, попробуем... Надо сказать, что жанр плаката в России сегодня присутствует, но лишь «постольку-поскольку», он до сих пор не нашел своего места в современной идеологии. Которой, в общем-то, у нас и нету, все сводится к возведению на щит наших заслуг 75-летней давности… Так что мне иногда кажется, что мы в своих работах во времена советской цензуры были честнее, чем нынешние творцы. По крайней мере, не такими конъюнктурными. Несмотря на каких-то там коммунистов. Да, иногда нас затирали, вставляли палки в колеса. Но время было веселое, и я кожей чувствовал, что нужен моей великой стране.

Николай ГАРМОНЕИСТОВ, «Новая Сибирь»

Фото Андрея БАУЛИНА

Whatsapp

Оставить ответ

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте, как обрабатываются ваши данные комментариев.