Из-за формальных нарушений руководителя культового абилитационного центра сняли с должности, вдогонку назвав причиной «утрату доверия».
Внезапная смена руководителя новосибирского муниципального центра для детей с ограниченными возможностями здоровья, вызвавшая в определенных кругах резонанс в прошлом году, недавно, задним числом, получила скандальную окраску. Это случилось благодаря прокуратуре Советского района: она добилась в суде, чтобы вместо увольнения по собственному желанию муниципалитет вписал в приказ плохую статью — «в связи с утратой доверия» (п. 7.1 ч. 1 ст. 81 ТК РФ).
Само увольнение вышло резонансным, потому что это не просто центр, а Центр дополнительного образования для детей с ограниченными возможностями здоровья им. Алексея Ивановича Бороздина. Пост руководителя до увольнения занимала Вера Тарасова — коррекционный педагог, дефектолог и логопед с более чем 20-летним стажем, 20 лет из которых прошли в центре. На должность директора незадолго до своей смерти ее рекомендовал сам основатель центра — Алексей Бороздин. Теперь родители воспитанников сплотились вокруг нее, просили чиновников сохранить специалиста. В итоге это и получилось, и не получилось одновременно.
Чудеса или инновации?
Центр имени Бороздина — учреждение культовое, всей своей историей подтверждающее право на такой статус даже на фоне массы других культовых инициатив, родившихся в Академгородке. Его основал преподаватель музыки, неожиданно заметивший, что взаимодействие с музыкальными инструментами помогает ментально особенным детям адаптироваться к жизни. В основе чуда лежала его авторская методика «Идти от ребенка». В какой-то момент стихийно развивавшаяся практика стала муниципальным учреждением.
Слово «реабилитация» в названии центра основатель не признавал — говорил, что здесь занимаются абилитацией, то есть не возвращением социальных навыков, а их формированием у детей с генетическими нарушениями — синдромами Дауна, Ангельмана, Мартина-Белла, Денди-Уоккера и других. Кроме того, в центре обучаются дети с множественными паталогиями развития — ЗПР, УО, ЗПРР, ТНР, РАС, ДЦП. Про центр говорят, что там занимаются с детьми, которых больше никуда не берут, — и добиваются результата. Порядка 75 процентов выпускников поступают в школы (не всегда коррекционные) и даже в вузы.
Алексей Иванович Бороздин по образованию коррекционным педагогом вообще не являлся — если бы современные прокуроры проверили организацию при нем, сразу бы все и закончилось. В Академгородок он приехал в 60-х, поселился в общаге с молодыми физиками, работал в музыкальной школе преподавателем. Чтобы заработать на содержание семьи, занялся частным репетиторством в Верхней зоне Академгородка и вдруг пришло озарение.
Развивали методику в 90-е, без признания официальными структурами, в бесхозном бараке, совершенно бесплатно. Потом он стал заслуженным работником культуры РФ и лауреатом премии «Подвижник России», а про методику стали писать, что она известна далеко за пределами страны.
Бороздин скончался в 2021 году в возрасте 83 лет, а уже в 2023-м в отношении муниципального центра начали наводить порядок. Была устранена первая, с точки зрения муниципального управления, нелогичность: его передали от департамента образования мэрии в департамент по социальной политике. Родители из-за этого переживали, но чиновники им обещали, что от смены учредителя подходы к работе центра не изменится.
Новый директор развивала методику, привлекала финансирование и помощь от фондов, спонсоров и депутатов. Новое головное ведомство постепенно вводило новые требования.
Прокуратура захотела пожестче
В 2025-м появились вопросы из другого ведомства: при прокурорской проверке, проведенной по жалобе бывших работников (главный бухгалтер, завуч, сторож), выяснилось, что директор Вера Тарасова несколько лет допускала ошибки при заполнении деклараций о доходах.
В департаменте по социальной политике по результатам внутренней проверки Тарасовой объявили выговор и предложили уволиться «по собственному желанию». Как пояснит позже сама Тарасова, формулировку заявления ей предложил именно муниципальный работодатель.
Но прокуратуре показалось, что как итог проверки соблюдения антикоррупционного законодательства результат получился так себе. И в суд ушел иск с требованием изменить формулировку приказа и запись в трудовой книжке педагога. В строке «Основания» там требовалось написать «Решение суда об утрате представителем нанимателя доверия к работнику в связи с выявленными фактами неисполнения обязанностей, установленных в целях противодействия коррупции» — в общем, хоть святых выноси.
Советский суд позицию прокуратуры поддержал, требования удовлетворил. Тарасова пыталась его решение обжаловать, но апелляционная инстанция ее доводы важными не посчитала.
В процессе прокурор заявил: вопросы есть не только к неполным сведениям о доходах и имуществе Тарасовой и её супруга, но и к кадровым решениям, вызвавшим конфликт интересов, о котором руководитель обязан был своевременно уведомить работодателя. Имелось в виду трудоустройство в учреждение близких родственников руководителя. В штате центра на должности педагога-психолога (на часть ставки) выявили дочь директора, на должности заведующего хозяйством — ее сына, среди администраторов — мать. Причём возмутил прокуроров не только сам факт трудоустройства — речь шла и об отсутствии необходимой квалификации (у дочери на момент трудоустройства соответствующего образования не было, она была лишь студенткой второго курса НГПУ (и одновременно первого курса отделения фольклора колледжа культуры), и о выплатах премий и надбавок, размерами превышавших выплаты другим сотрудникам.
Прокуроры внимательно изучали все финансовые потоки семьи — нашли незадекларированные банковские счета, неточности в указании источников дохода. Суммы мелкие: откуда в муниципальном учреждении большие?
Выяснилось, например, что Тарасова обязанности руководителя муниципального учреждения совмещала с практикой логопеда в частной клинике (с разрешения работодателя), а заработанные четыре сотни тысяч за год декларировала не так, как положено, а как за «педагогическую деятельность».
Утрата доверия — это субъективная оценка работодателя. В каких-то случаях служащий в его глазах может потерять доверие за прилипший к рукам рубль, а в каких-то лишь за угрозу того, что он мог прилипнуть. Но как изменения этой субъективной оценки может добиться внешний орган?
В абсурде смысла нет
Корреспонденту «Новой Сибири» Вера Тарасова, вернувшаяся в центр простым педагогом, сказала, что обжаловать вступившее в силу решение дальше она не собирается, так как не видит в этом смысла, жалеет время. Считая себя жертвой доноса, она уверена, что даже если в чем-то и ошиблась, такого удара по репутации точно не заслуживает.
«Всё, что я делала, я делала ради центра. Нарушения мне были приписаны по доносу. Да, у нас был конфликт с главным бухгалтером, с заместителем директора. Я — человек, который очень много работает (мать пятерых детей не может иначе) и, соответственно, заставляла работать всех, это нравится не всем. В доносе были указаны и факты, которые не подтвердились», — говорит Вера Тарасова.
Трудоустройством своих детей в учреждение она гордится — то, в чем прокуроры увидели кумовство, считает трудовой династией: «мой дед — педагог, я — педагог, теперь и дети талантливые и отдающие педагоги — чем же тут стыдиться?» А все в целом считает несправедливой попыткой наказать дважды за одно и то же, ведь служебная проверка изначально завершилась выговором, а не увольнением. Работодатель, говорит она, не считал нарушения достаточными для более жёстких мер, почему прокуроры вдруг посчитали?
Суд от доводов педагога отмахнулся, как от ковидного больного: «Изменение формулировки увольнения — не дисциплинарное взыскание, а законная мера в отношении должностного лица, нарушившего требования антикоррупционного законодательства». И теперь спорить с этой логикой почти бесполезно — решение вступило в законную силу.
Вот только нормально ли, что в инновационной организации мелочные управленческие нарушения, которые при самом тщательном суммировании не потянут на пару сотен тысяч рублей, становятся фактом коррупции?
Да, это так: в центре Бороздина созданы и продолжают работать такие инновации в коррекционном образовании, которые способны добавить к истории новосибирского Академгородка очередную главу. До недавнего времени существовало и региональное учреждение, работающее по этим методикам, но оно ненамного пережило основателя. Теперь мамы детей с ментальными особенностями уже и не спрашивают, почему абилитация доступна только новосибирцам и попасть в центр даже с пропиской в Кольцово нельзя — получится нецелевка.
Все это лишний раз подтверждает, что государственный или муниципальный статус носителя инноваций с жестким тарифицированием стоимости услуг и соответствующей статусу казенной богадельни отчетностью — фактор, тормозящий развитие и ограничивающий территорию применения.
То, что центр стал муниципальным учреждением, — это нонсенс, который можно оправдать лишь тем, что гениальная идея пришла в голову гениального педагога просто не вовремя, а потом никому не захотелось перевести все в правильное русло. То, что инновационная идея вопреки всему сохранилась, — тоже.
Ну а на фоне такого абсурда и копеечные отклонения от правил могут выглядеть как страшная коррупция.
Илья БАЛЕВИЧ, Виктор ПОЛЕВАНОВ, «Новая Сибирь»
Ранее в «Новой Сибири»:
