Новосибирский писатель и книгоиздатель рассказывает о нелегком труде писателя, издателя и переводчика. 

— Начнем с простого — с начала. Когда и почему возникла мысль об издательской деятельности? «Википедия» в статье о тебе почти ничего внятного не сообщает — там в основном о том, что ты ученый и популяризатор науки. И в то же время артель «Напрасный труд» довольно широко известна в городе.

— Идея издавать книжки появилась 20 лет назад. Мой приятель Игорь Зайков в это время уже несколько лет как занимался печатными делами, я посмотрел и понял, что не боги горшки обжигают. Верстать в программе PageMaker я научился раньше, когда мы с Игорем подготовили четыре рабочих тетради по физике для издательства «Открытый мир». Так что все заделы у меня уже имелись. Я сверстал сначала книжицу своих стихотворений, за ней — поэта Евгения Миниярова, а потом дело пошло, ведь когда есть издатель, появляются и желающие издаться. А какие-то книжки я составлял сам — договаривался с авторами. Так появились маленький сборник Всеволода Некрасова и «29 стихотворений» Сергея Гандлевского.

— Когда я рассказываю о твоем издательстве, я всегда превращаю его название в аббревиатуру — АНТ. Артель «Напрасный труд» — мне как-то неловко произносить.

— Труд мой, конечно, не напрасный, но уж очень это словосочетание нравится, и бабушка моя так говорила, так что это название — это и память о ней.

Что касается дел материальных, то денег я в этом проекте не считаю. Но развлекаюсь с большой пользой для дела: перевожу поэтов ХХ века, печатаю тиражами по 100 экземпляров и распространяю эти книжки частью через интернет, а частью на поэтических вечерах.  5

ПО МОИМ представлениям, расходы рано или поздно возвращаются, а на большее я не претендую, поскольку на хлеб с маслом зарабатываю совсем другими делами. Опять же, мне эти другие дела очень нравятся — сейчас я снимаю учебные фильмы по физике и математике в ООО «Новая школа», входящем в группу компаний «Тион». Поэтому издательство остается для меня чем-то вроде хобби, с ответственностью только перед самим собой. А заводить настоящее издательство — значит, брать ответственность и за своих сотрудников тоже, сколько бы их у тебя ни было. Это для меня слишком много, поскольку ответственности и на основной работе хватает.

— В целом книги выглядят, как самиздат, конечно. Однако ценность их очевидна, хотя бы потому, что это уникальный штучный продукт.

— Это все от моего внутреннего устройства — мне важно создать Вещь, чтобы она родилась и начала жить. Я рукодел и люблю все делать собственными руками. А книга и есть такая вещь, которую ты сделал руками — думал об этом, сверстал, как надо подобрал шрифты, обложку. И появился в итоге такой предмет — вот он у тебя в руках. Но поскольку популярностью великой он пользоваться не будет, тиража в сто экземпляров хватит.

— Скажи, ты каким-то образом решаешь вопрос с авторскими правами? Понятно, что многих авторов уже с нами нет, но все-таки есть же наследники…

— Обычно никак я не решаю. Когда я издавал Сергея Гандлевского, я ему даже какой-то гонорар заплатил, было дело. Точно так же со Всеволодом Некрасовым… Что касается переводов, то да — это в своем роде чистое пиратство, но я ведь на этом великих денег не зарабатываю: у меня баланс сходится — и все.

Главное, что мы имеем в России впервые изданных под одной обложкой Аллена Гинберга, Грегори Корсо. И уж тем более Гэри Снайдера, которого я семь книг уже издал. Он же еще жив, вот приятель поедет в Америку, попробую с ним передать.

— Гэри Снайдера практически не переводили и не издавали в России?

— В Калифорнии живет одна переводчица, которая его переводит в каких-то объемах — есть сайт, где эти переводы доступны. Но их, увы, очень мало. Понимаешь, со Снайдером получилось так, я нашел своего автора, натурально, практически всего перевел. За прозу не берусь, думаю, что прозу другие люди переведут. С Нерудой точно так же было — я нашел в себе к нему какие-то ключи... Это интересные мне люди и поэты, это важный для меня взгляд на мир. Я сам так же много пишу — для меня имеют значение небо, деревья, камни, природа, этого в моих стихах много. Меня поэт Слава Михайлов спрашивал недавно: «Когда ты Неруду переводил, это не влияло на твое собственное письмо?» Нет, с Нерудой сохраняется дистанция, а со Снайдером — такое ощущение, что на что-то нарвался, и это изменило мои собственные стихи.

Потому что перевод — это твой способ понимать. Когда ты переводишь, ты прочитываешь так, как не читает никакой читатель, — ты же над каждым словом думаешь, и то, что для читателя короткая встреча со стихотворением, для тебя оказывается тем, над чем ты начинаешь размышлять, ощупывать, на вкус пробовать. Я не филолог, который пишет научные статьи, но я тот человек, который эту материю знает. Я, наверное, после самого Снайдера, второй такой человек, который вот эту его материю так прощупал. Я знаю, что есть переводы на разные языки: на итальянский, на немецкий, на чешский, на китайский, но я не уверен, что кроме меня есть в мире хотя бы один переводчик, который не просто книжку перевел, а перевел практически весь корпус поэта.

А с другой стороны, у меня есть небольшая надежда, что, занимаясь переводом американской поэзии, я влияю на то, что происходит в новосибирских поэтических кругах. Я же вижу, что мы все меняемся, и эти изменения идут как бы изнутри, но и благодаря взаимным влияниям, которые ты и описать-то не можешь, но, тем не менее, они точно есть. Мы все меняемся. Когда ты посмотришь на каждого, ты видишь, что это происходит. И это интересно.

— Некоторые считают, что твои собственные стихи напоминают твои же переводы.

— Мои стихи — переводы? Очень хорошо, только с чего? Я знаю, как на этот вопрос правильно ответить. По-видимому, это вопрос о формировании поэтического языка. Когда я был старшеклассником, меня сильно «зацепила» переводная поэзия. Помню, была такая книжица толстая — «Американская поэзия в русских переводах», и я там столько разного для себя обнаружил, не похожего на то, что мы изучали в школе. Еще была книжка Аяра Вацетиса, есть такой хороший латышский поэт, у него вперемешку шли стихи, написанные силлаботоникой, а потом верлибром, и он между ними различий вообще не делал. А еще очень оказалось важным, когда вышел диск Александра Градского «Сама жизнь» в 84-м году. Я был просто потрясен, как он обращается с Элюаром, что он из этого делает, черт возьми!

Впрочем, все это не означает, что я русскую поэзию не люблю. Я Пушкина просто обожаю и «Евгения Онегина» вслух прочитал раз десять от начала до конца и с дочерью несколько раз. Но какой-то источник того, что я делаю сейчас, находится где-то в другом месте. Я иногда чувствую себя американским поэтом, который пишет на русском языке. Я там чувствую себя лучше.

— Было время, когда ты участвовал в издании «толстого» новосибирского литературного журнала «Кто здесь?» Что про него можешь рассказать?

— Давай я нагло скажу: мне кажется, что эти выпущенные четыре номера было самое интересное в литературно-журнальном Новосибирске. Я не знаток, я не знаю, какими были «Сибирские огни» в 20-е годы прошлого века, это не моя тема, но то, что мы пытались сделать в «Кто здесь?», — было настоящим литературным журналом, не конъюнктурным, а выражающим наши интересы и наше понимание современной литературы. Мы хотели сделать то, что нам интересно, что соответствует нашим представлениям о литературе. Мы втроем начинали: я, Игорь Лощилов и Женя Минияров, но Женя после нулевого номера сказал, что лучше он будет со стороны смотреть. Потому что когда три человека решают внутри — это уже слишком много.

— Я вижу, что сейчас у людей, которые могут что-то сделать и изменить положение в культуре города, и именно в лучшую сторону, нет и времени, и желания, и сил, и денег, но все это есть у людей, не обремененных талантами, которые, тем не менее, преисполнены энтузиазма и городят сомнительные проекты, становящиеся чуть ли ни визитной карточкой Новосибирска.

— Ну что ты опять всех ругаешь. (Смеется.) У нас нет в Новосибирске такого человека, как Марина Волкова, которая в Челябинске взяла на себя это и тащит. Да, ждем этого человека. Если такой человек появляется, он начинает тянуть.

Нам не хватает культуртрегеров, откровенно скажу. То есть тех, кто будет устраивать некую сеть в Новосибирске и в окрестностях и будет этой сетью заниматься.

То есть, к примеру, неужели найдутся те, кто у нас в городе не услышал Юлю Пивоварову? Я не верю. А где те, кто Юлю зовет выступать? Дело же не в том, что читателю не нужно, дело в том, что не находится организатора, который установит связь между тобой и читателем.

Мне было бы интересно издать настоящую хорошую антологию новосибирской поэзии. Понятно, что это совсем уже не то, что я делаю, и это вообще не дело одного человека. И это то, что требует денег. И, конечно, наверное, было бы хорошо, чтобы это был проект, поддержанный на городском или областном уровне.

— Кстати, Пивоварова могла бы рассчитывать, чтобы Министерство культуры озаботилось публикацией ее «Избранного», — заслужила…

— Наверное. А конкретно — это всегда есть или нет люди, которых это интересует. Вот пока был Владимир Никонов у нас министром образования, науки и инновационной политики — турнир юных физиков был интересен министерству. Он приезжал на турнир в Академгородок инкогнито: не в пиджаке — в курточке вельветовой, никто и не знал, что министр приехал, может, два или три человека знали. Когда будет человек в министерстве или где-то еще, которому поэзия будет лично интересна, тогда что-то случится. А так особо не на что рассчитывать.

Андрей ЖДАНОВ, специально для «Новой Сибири»

Фото автора

Whatsapp

Оставить ответ

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте, как обрабатываются ваши данные комментариев.